Сандро Веронези – Колибри (страница 12)

Потом они переехали, а летом сменили и сад. Не то чтобы добираться стало удобнее – напротив, большая вилла, принадлежавшая когда-то Анне Маньяни, располагалась аж за Тор Маранча, на виа ди Тор Карбоне, между Аппиевой и Ардейской дорогами, практически в полях; зато она была намного лучше и красивее сада в городской квартире, а воздух намного чище – по крайней мере, по версии Марины; Марко же считал это скорее бессмысленным усложнением их жизни (той самой штуки, что должна непрерывно меняться, улучшаться и шириться): убийственно далеко, а вонь та же, только стоит намного дороже. Позиция Марины возобладала лишь потому, что она взялась отвозить и забирать ребёнка – ежедневно, – и это стало первой серьёзной трещиной в их отношениях, первой очевидной царапиной на ещё нетронутой глади их союза, поскольку, разумеется, делать это ежедневно Марина не смогла, а значит, Марко тоже иногда приходилось тратить три четверти часа на дорогу, чтобы отвезти дочку в сад или забрать из сада, в результате чего они обнаружили, что обвиняют друг друга: она – в том, что Марко помогает ей не в достаточном, а только в необходимом объёме, он – в том, что Марина не выполняет взятых на себя обязательств. К тому же в новом саду сразу возникли проблемы. Адель отказывалась туда ходить, а приезжая за ней, родители вечно находили девочку рыдающей в каком-нибудь углу. Марко посчитал это доказательством своей правоты: смена сада была ошибкой, малышка тосковала, безо всякой причины лишившись прежних воспитателей, прежних друзей и так далее; но Марина у него на глазах спросила Адель, не связаны ли случайно её несчастья с нитью, и дочь кивнула, хоть больше ничего и не сказала. Однако не успели они попросить директрису о встрече, как та сама их вызвала. Марко и Марина не дали ей даже раскрыть рот, а сразу рассказали про нить. Директрисе это не понравилось. Казалось, она возмущена тем, что от неё так долго утаивали нечто столь важное, а когда родители попытались её успокоить, объяснив, что проблема не слишком уж серьёзная, устроила им разнос, наглядно продемонстрировав, что в течение двух лет они сильно недооценивали ситуацию. Речь, заявила она, идёт об очевидном перцептивном расстройстве, скорее всего навязчиво-галлюцинаторного характера, и расстройство это следовало лечить, а не потакать ему. Будучи, по её словам, дипломированным профессионалом в области детской психологии, она знала, о чём говорила, и потому посоветовала простофилям-родителям специалиста, который мог бы немедленно их проконсультировать. Вот так и вышло, что в жизни дочери Марко Карреры тоже появился психотерапевт – доктор Ночетти, большой ребёнок неопределённого возраста, с сутулыми старческими плечами и живым детским взглядом, жидкими пепельно-седыми волосами и невероятно гладкой, без единой морщинки кожей. С шеи у него вечно свисали очки на цепочке, но никто не видел, чтобы он их надевал. В его логике Марко так и не смог найти ничего общего со своей собственной, хотя очевидно было, что доктор Ночетти был человеком умным: казалось, он жил в каком-то другом мире, то есть читал только те книги, которых не читал Марко, смотрел фильмы, которых он не видел, слушал музыку, которой он никогда не включал, и наоборот. Впрочем, учитывая обстоятельства, о каких-либо отношениях с ним (которые определённо не клеились) речь не шла, и это несколько облегчало дело. Разумеется, учитывая отвращение, которое он испытывал к психотерапевтам, прежде чем показать ему свою малышку, Марко пришлось приложить немало усилий, чтобы поверить – в направившую их к доктору Ночетти директрису, в сертификаты, развешанные по стенам его кабинета на виа деи Колли делла Фарнезина (очередная бессмысленная поездка через весь город) и, главное, в интуицию Марины, которая с самого начала заявила, что с этим чудаком ей спокойно. Однако, приложив эти усилия и поверив, он обнаружил, что ситуация стала гораздо проще: они начали возить Адель на приём два раза в неделю (почти всегда Марина, почти никогда Марко), и ощущение себя безответственными родителями-простофилями, овладевшее ими в кабинете директрисы, мало-помалу прошло.

Тем не менее в первые два месяца отношение Адели к саду не изменилось, и ежеутренние попытки отвезти её туда по-прежнему оборачивались трагедией; зато она очень дорожила встречами с волшебником Манфротто, как Ночетти представлялся своим маленьким пациентам (опять же, что это за имя? где он его откопал?); и когда дома, со всей тактичностью, какая только есть на свете, её спрашивали, что они с волшебником Манфротто делают, запершись в комнате на целых пятьдесят минут, Адель отвечала только: «Играем». И больше ничего об этом не говорила, как никогда и не уточняла, во что именно они играют. Наконец незадолго до Рождества Марко и Марину вызвали в кабинет на виа деи Колли делла Фарнезина – обоих, как уточнялось отдельно, и без ребёнка. Совершенно проигнорировав их теорию об олимпийском фехтовании и не раскрыв, на чём конкретно основан его вердикт, доктор Ночетти сообщил, что, по его мнению, нить соединяла девочку вовсе не со стеной, как утверждала она сама, а с отцом: это была её личная, исключительно тесная связь с папой, которого она, очевидно, по какой-то причине боялась потерять.

Какой бы неожиданной ни была такая интерпретация, она оказалась достаточно логичной, чтобы убедить обоих родителей, да так, что вместо возражений или просьб объяснить ещё раз поподробнее, Марко с Мариной хором задали только один вопрос: ну а дальше-то что? А дальше, сказал волшебник Манфротто, было бы неплохо, если бы Адель проводила с отцом больше времени. По возможности – гораздо больше. Идеальным вариантом, добавил он, было бы проводить с отцом больше времени, чем с матерью. Гораздо больше – повторюсь, – если, конечно, это представляется возможным. И это, конечно, представлялось возможным – Марко был только рад общению с дочерью, – но означало революционную смену ролей в их, по правде сказать, несколько старомодной семье, где отец участвовал в жизни дочери куда меньше матери. И пускай Марко всего лишь позаимствовал эту модель отношений у собственных родителей, верно и то, что, будучи мужчиной, он считал её довольно удобной: меньше повседневной рутины, больше времени на многочисленные собственные интересы, а главное, в этой модели посуду всегда мыла Марина. Но это же ради ребёнка, разве мог он поступить иначе!

Итак, их жизнь изменилась самым кардинальным образом. Марко смирился с тем, что дважды в день проводит три четверти часа в машине по дороге до виа ди Тор Карбоне и обратно – в чём он больше никого не обвинял, поскольку старался ради блага Адели, – и занимается всеми бытовыми вопросами, решение которых ранее возлагал на жену. Он обнаружил, что всё чаще остаётся дома, резко сократив побочные увлечения (фотография, теннис, покер), а заодно снизив и профессиональную активность в качестве офтальмолога, для чего отказался от участия в конференциях и даже нескольких конкурсах, и, к своему удивлению, понял, что не страдает от этой вынужденной жертвы, а, напротив, чувствует себя гораздо лучше, чем раньше. А вот в Марининой жизни вдруг разверзлась бездонная пропасть. Надо сказать, она вообще оказалась куда менее, чем Марко, подготовленной к революции, ведь у неё впервые в жизни появился избыток свободного времени, а свободное время – штука жестокая, особенно для людей, лишившихся привычного графика. Это, кстати, и породило вторую трещину в их отношениях, поскольку, слегка переиначив старую поговорку, на безделье всякая дурь в голову лезет – по крайней мере, так случилось в этой истории. Впрочем, их союз был ещё очень далёк от краха: пока же нам важно, что случилось с нитью – а случилось то, что она исчезла.

Так уж вышло, что, сменив роль родителя, приходящего с работы домой к восьми вечера, на роль того, кто заботится о дочери постоянно, то есть торчит в пробках, чтобы отвезти её в школу, к волшебнику Манфротто или к педиатру, покупает ей одежду, купает, готовит еду и так далее – Марко вскоре обнаружил, что, если дело касается девочки, решения принимает он. К примеру, именно он решил на будущий год отдать Адель в государственную начальную школу Витторино да Фельтре на одноименной улице в районе Монти, совсем рядом с домом, и Марине пришлось если не согласиться (она была сторонницей частных школ), то хотя бы принять это его решение, как Марко в своё время пришлось принять детский сад в какой-то дыре за Ардейской дорогой. Забота о дочери – вот ведь неожиданность – придала ему сил, и Марко решил пойти дальше: его вдруг осенило отдать Адель на фехтование. Решил – и, даже не обсудив с женой, белёсым январским днём сводил на пробное занятие, а после записал в секцию и стал водить уже два раза в неделю, поставив Марину перед свершившимся фактом. В конце концов, что в этом плохого? Даже если идея не слишком умная, как может небольшая тренировка навредить девочке? Но идея оказалась здравой, она в самом деле сработала, и нить практически сразу же исчезла. Правда, исчезла она вовсе не потому, что Адель пристегнула другую, как ожидал Марко, – контактный шнур детям не полагался; зато масками они, разумеется, пользовались, и на первой же тренировке девочка столкнулась с их миром, миром гибких клинков, молниеносных ударов и волн адреналина, из которых, как стало понятно позже, нить и возникла. Вот так фехтование, спорт, о котором Марко не знал ровным счётом ничего, решило проблему нити за спиной его дочери, и решило самым радикальным образом, каким обычно и решаются детские проблемы (если они решаются): словно бы её никогда и не было. Адель, никому ничего не сказав, понемногу перестала обходить людей, оказавшихся у неё за спиной. Ведь всё кончилось. Перестала заговаривать о нити дома. Ведь всё кончилось. Перестала сопротивляться поездкам в сад, а в саду перестала рыдать по углам. Ведь всё кончилось.