Сандро Веронези – Колибри (страница 10)
Господинееее! (1974)
Это случилось в воскресенье, ранним утром. Пьяцца Савонарола исчезла. Исчезли деревья; исчезло небо; исчезли машины. Ничего не осталось. Как в фильме, который они с матерью смотрели на Рождество, где спускается туман и дедушка теряется у самого дома. Вот и сейчас: спустился туман, и Марко Каррера заблудился у самого дома. Туман – особенно такой туман – был для Флоренции явлением крайне редким, можно сказать, редчайшим. Марко даже ног своих почти не видел.
Это случилось в воскресенье, ранним утром самого бестолкового дня недели. Запрет на пользование личным транспортом – его ещё называли «режимом жёсткой экономии» – уже сам по себе был издёвкой: целый год он, по совету родителей, подрабатывал, налаживал отношения с братом и сестрой, хорошо учился, всячески демонстрировал здравомыслие, рассудительность и выдержку, лишь бы убедить их купить ему «веспу», и на́ тебе, стоило ему добиться успеха, как именно в день его рождения вступает в силу чрезвычайный закон, запрещающий пользоваться этой «веспой» по воскресеньям! Хотя дело не только в этом. Сами причины чрезвычайной ситуации выглядели столь же абсурдно: нефть вдруг стала товаром, требующим строгого нормирования – вот так, ни с того ни с сего? – а вместе с ней и бензин. Выпуски новостей представлялись Марко Каррере полнейшей бессмыслицей. Он был уверен: даже если товар становится настолько дефицитным, что его приходится нормировать, должно пройти некоторое время, прежде чем это нормирование начнут реализовывать. Однако всё: стремительная война Судного дня, решение стран ОПЕК ограничить экспорт нефти – случилось внезапно, так что вилку из розетки пришлось выдернуть немедленно. За какой-то месяц было предписано выключать на ночь уличные фонари и на час раньше заканчивать телепрограммы, запрещено пользоваться отоплением, а по воскресеньям – и личным транспортом, включая «веспы». Но отчего это стало возможным? Неужели цивилизацию так легко поставить на колени? И почему именно в тот момент, когда он, теперь уже четырнадцатилетний, впервые прикоснулся к взрослой жизни? Когда бросил лыжи, чтобы успеть насладиться «веспой», пусть даже зимой и только по воскресеньям, лишь бы не ездить каждые выходные, всю зиму и всю весну, в Абетоне на тренировки и соревнования, вечные тренировки и соревнования, и всё ради того, чтобы потом бессильно смотреть, как те же абетонцы проносятся мимо вдвое, если не втрое быстрее?
Ничего. Значит, пройдёмся. Вот только тумана не хватало...
Это случилось в воскресенье, ранним утром. Марко Каррера шагнул раз, другой – и застыл, потеряв ориентацию, всего в паре метров от дома. Где он? На тротуаре или посреди улицы? А его дом – он справа или слева? Впереди или сзади? Даже шум машин не мог ему помочь.
В половине девятого он собирался быть на вокзале, откуда вместе с Верди, Пьелледжеро и близнецами Соллима, а также учителем и администратором-сопровождающим должен был ехать на поезде в Лукку, на финал юниорской категории первого командного лыжного чемпионата Тосканы в закрытых помещениях. (Вот, кстати, и ещё одна веская причина бросить лыжи: с этого года, благодаря широкому распространению надувных шатров, теннисные турниры стали проводить даже зимой, и Марко Каррера считал, что ему лучше сосредоточиться на теннисе, а не разрываться между ним и лыжами. Несмотря на маленький рост, подачи Марко становились всё мощнее, точнее и агрессивнее, что в сочетании с фактором недооценки невысокого соперника позволило ему за последний год добиться поистине невероятных результатов. В лыжном же спорте, напротив, не было ни психологии, ни стратегии, ни непосредственного противника: была лишь сила тяжести, с которой его метр пятьдесят, а главное, сорок четыре килограмма попросту не давали бороться.)
Итак, это случилось в воскресенье, ранним утром, когда фонари на площади из-за режима жёсткой экономии не горели. Вокруг Марко был один только туман. Ему нужно было всего лишь добраться до остановки на виа Джакомини и сесть в автобус (автобусы, по крайней мере, ещё ходили), который довёз бы его до вокзала Санта-Мария-Новелла: однако это простое действие внезапно стало ужасно сложным. И в самом деле, где эта виа Джакомини? Где-то на противоположной от дома стороне площади, у церкви Сан-Франческо, но опять же: где он, дом? Где сама площадь? И где церковь?
Авария была такой же внезапной и пугающей, как и все другие аварии. Ещё какое-то мгновение назад Марко Каррера растерянно озирался в тумане, не видя и не слыша ничего вокруг, не находя ни единого ориентира, а мгновение спустя всё уже случилось: скрежет, грохот, беспрестанное гудение клаксона, даже первые людские крики, казалось, обрушились на него одновременно. В конце концов, как ясно выразился дядюшка Альберт, где нет пространства, там нет и времени.
И первый крик состоял всего из одного слова, которого он раньше не слышал:
– Господинееее!
Единственное, незнакомое ему ранее слово, взвилось в тумане, как сигнальная ракета, словно сообщая (ему, Марко Каррере, ведь больше там никого не было): «Помогите! Мы здесь! Случилась авария!»
Но где это «здесь»?
– Господинееее!
Марко двинулся на этот крик. Едва сделав первые шаги, он понял, что время возобновило свой бег: беспрестанное гудение клаксона стихло, послышался металлический лязг. И ещё более непонятные слова, произнесённые мужским голосом – а тот, что продолжал вопить «Господинееее», был, да, женским.
Вдруг из-за белой стены тумана пугающе близко возникла женщина. Цыганка. Её лицо было окровавлено и перекошено непрерывно летящим изо рта криком: «Господинееее!» Мужское бормотание слышалось теперь совсем близко, но человека, который его издавал, видно не было. Потом появился мужчина – старик-цыган с текущей по виску на шею кровью, – но бормотал не он. За его спиной возник «Форд-Таунус» с распахнутыми дверями: из-под капота клубами валил дым. Марко продолжал плыть в этом гигантском стакане молока, не сознавая, что делает и что ищет. Может, другую машину? Может, он искал другую машину? Может, он что-то почувствовал? Или узнал её по звуку клаксона?
– Господинееее!
Но вот и она, другая машина – стоит, впечатавшись в фонарный столб и практически оставшись без передка. Похоже, «Пежо-504» – как у отца. Похоже, серый металлик – как у отца. И другой цыган, да, помоложе первого и вроде бы невредимый, распахнув дверь и бормоча что-то себе под нос, вытаскивает из салона какого-то человека. То ли без сознания, то ли, да, мёртвого.
Похоже, девушку.
Похоже, его сестру Ирену.
– Господинееее!
Папа, можно мне взять машину? Ирена, ну, хватит уже... И как мне быть, если нужно съездить в Абетоне и в Болгери, и на праздник в Импрунету? Попроси кого-нибудь из подруг тебя отвезти. Никто не может, я одна съезжу. Ирена, у тебя даже прав нет. Есть розовые, временные! С временными тебе нельзя за руль без инструктора. Но все мои подруги так делают! А тебе нельзя. Да ладно, я осторожно, клянусь! Нет. Боишься, что меня остановят? Да. Но ведь меня не остановят, никогда не останавливают! Я сказал нет. А я всё равно возьму! Не вздумай...
Сколько же раз за последние несколько недель Марко слышал эти споры! И с каким же азартом в этой, да и во всех прочих диатрибах между отцом и Иреной болел за неё, свою ужасно умную и ужасно измученную сестру – свою путеводную звезду, свой идеал жизни и юности, вечно страдающую, вечно встревоженную, гневную, пылкую, с набухшей голубоватой жилкой на виске, которая делала её столь непохожей на других, благородной, мятежной, лучшей из лучших. И вот теперь она лежит перед ним на земле, там, куда уложил её этот молодой цыган, пытаясь оживить в нарушение – хотя тогда этого ещё никто не знал – всех самых элементарных правил оказания первой помощи, но, вне всякого сомнения, старательно: бледная, без видимых повреждений и без сознания. Ирена. А вдруг она мертва?
– Господинееее!
Но нет, она не умерла и на самом деле даже не пострадала – просто потеряла сознание, и через минуту Марко Каррера это узнает. Но в тот миг он смотрел на неё совершенно так же, как смотрел на её тело семь лет спустя, в семь утра, в больничном морге Чечины: взглядом, полным того же отчаяния, той же жалости, гнева, беспомощности, ужаса и нежности. Взглядом, которым ему каким-то таинственным и пугающим образом было, по-видимому, суждено смотреть на неё, если, конечно, правдив мамин рассказ, что неполных пяти лет на том самом пляже в Болгери, где она погибнет, в ночь Св. Лаврентия[9] на просьбу всех присутствующих – мамы, её подруги, дочерей подруги и даже самой Ирены – загадать желание, пока падает изумительно красивая звезда, он, даже не до конца понимая, что это значит, произнёс: «Чтобы Ирена
Ирена, его идеал. Сестра, не терпевшая его присутствия, как не терпела никого, по крайней мере из членов семьи, и потому к восемнадцати годам ставшая крестом этой семьи, не говоря уже о семенах беды, которые она щедро сеяла вокруг себя – падения, несчастные случаи, переломы, ссоры, депрессии, наркотики, психотерапия – и которые потом прорастали в атмосфере всеобщего терпеливого сострадания к ней, чувства, которого Марко, наверное, единственный человек в мире, всегда избегал, продолжая, однако, понимать и оправдывать её поступки, вставать на её сторону и любить, невзирая на все её многочисленные злодеяния. И первое из этих злодеяний, если составлять список, она совершила как раз тем утром, в том непроглядном тумане.