Сандро Булкин – НУЛЕВОЙ СЛЕПОК (страница 10)

Лина почувствовала, как внутри всё оборвалось. Борис уехал. Не предупредив. Не попрощавшись. Просто исчез, как всегда исчезал, когда чувствовал опасность. Она знала эту его привычку – за семь лет он так делал трижды. И каждый раз возвращался через неделю-другую, с новыми документами и новыми историями.

Но сейчас это было не так. Сейчас это было по-другому.

– Он вернётся, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Надеюсь, – Марк прошёл к столу и сел на стул, который вчера занимал Борис. – Но боюсь, что в ближайшее время это будет сложно. Я вчера забыл предупредить: ваш оператор находится в розыске. Старое дело, ещё до того, как вы познакомились. Взлом корпоративной сети, кража нейрокодов. Ему светит лет десять, если поймают.

– Вы угрожаете?

– Предупреждаю. – Марк сложил руки на столе. – Я хочу, чтобы мы понимали друг друга. Вы делаете свою работу, я плачу. Никто никому не мешает. Но если вы решите, что можете манипулировать мной или скрывать результаты… – он сделал паузу, – у меня есть рычаги, чтобы сделать вашу жизнь очень некомфортной.

Лина села напротив. Посмотрела ему в глаза. Вчера они казались пустыми. Сегодня в них была сталь.

– Вы хотите, чтобы я погрузилась в архив Воронова и нашла лицо, которое там не должно быть. Что дальше?

– Дальше – моя забота.

– А если я найду не только лицо? Если там есть что-то ещё? Данные, имена, доказательства преступлений?

– Вы архивариус, а не следователь. Ваша задача – найти аномалию, а не расследовать её.

– А если я найду доказательства того, что «НейроКон» стирал память людям без их согласия? Что вы делали с Вороновым? Что вы сделали с профессором Ковальски?

Марк не моргнул.

– Вы много знаете для человека, который семь лет просидел в подвале и проверял измены.

– Я знаю достаточно, чтобы не лезть в дела, которые могут меня убить. Но я также знаю, что если вы так настойчиво ищете это лицо, значит, оно нужно вам больше, чем мне. И значит, у меня есть право задавать вопросы.

Марк молчал. Тишина в мастерской стала плотной, почти осязаемой. Лина чувствовала запах горелой пластмассы – он усилился, заполнил комнату, смешался с озоном и мятой.

– Хорошо, – сказал наконец Марк. – Один вопрос. Один ответ. Но потом вы погружаетесь и не задаёте больше ничего.

– Почему Воронов покончил с собой?

– Он не покончил, – Марк произнёс это так спокойно, как будто говорил о погоде. – Его убили. Официальная версия – самоубийство, потому что так проще для корпорации. Но на самом деле его выбросили из окна. За то, что он скопировал архив, который сейчас лежит у вас.

Лина почувствовала, как по спине пробежал холод. Не от слов – от того, как Марк их сказал. Без эмоций, без раскаяния, без намёка на то, что он, возможно, причастен.

– Вы знаете, кто это сделал?

– Я. – Марк посмотрел на неё. – Я лично столкнул его с двадцатого этажа. И теперь я хочу убедиться, что он ничего не успел передать на сторону. Потому что если успел – мне придётся искать дальше. И следующей будете вы.

Лина не шелохнулась. Внутри всё кричало, требовало бежать, звать на помощь, хвататься за оружие, которого у неё не было. Но она сидела неподвижно, глядя в глаза убийце, и чувствовала только одно – странное, почти спокойное любопытство.

– Зачем вы мне это сказали?

– Потому что вы спросили. И потому что я хочу, чтобы вы понимали цену своего любопытства. Вы ищете правду? Вот она. Воронов мёртв. Ковальски мёртв. Борис в бегах. Если вы найдёте то, что ищете, и попытаетесь это использовать, вы присоединитесь к ним.

– А если я найду и промолчу?

– Тогда вы получите деньги и будете жить. Возможно, даже дольше, чем я.

Лина медленно выдохнула. Страх никуда не делся, но теперь он работал на неё – заострял чувства, обострял синестезию, превращал каждое слово Марка в чёткую, осязаемую форму.

– Вы не хотите, чтобы я молчала, – сказала она. – Вы хотите, чтобы я нашла это лицо. Потому что если я его найду, значит, оно существует. А если оно существует, вы сможете его уничтожить.

Марк не ответил. Но его пальцы, лежавшие на столе, дрогнули. Только на секунду, едва заметно, но Лина увидела.

– Кто это? – спросила она. – Чьё лицо в архиве Воронова?

– Моё, – сказал Марк. – Или не моё. Я не знаю. Я хочу, чтобы вы сказали мне, чьё оно. Потому что если это я, то моя память не принадлежит мне. А если не я, то я хочу знать, кто живёт в моей голове.

Он встал. Жест был резким, почти нервным – первый раз за всё время Лина видела его неуверенным.

– У вас есть архив. У вас есть оборудование. У вас есть время до завтрашнего утра. Завтра в девять я приду за ответом.

Он направился к выходу, но у двери остановился.

– И, Лина… – он впервые назвал её по имени. – Не пытайтесь сбежать. Борис уехал не потому, что испугался за себя. Он уехал, чтобы отвести внимание от вас. Если вы исчезнете, его жертва будет напрасной.

Дверь закрылась.

Лина осталась сидеть, глядя на пустой стул. Руки наконец задрожали – крупной, неконтролируемой дрожью. Она сжала их в кулаки, впилась ногтями в ладони, заставляя боль перекрыть страх.

Он убил Воронова. Признался в этом. Сказал ей в лицо, зная, что она ничего не сможет сделать, потому что у неё нет доказательств, нет защиты, нет ничего, кроме его денег и его угроз.

И ещё – архива. Двух архивов. Одного, который пах стерильностью, и другого, который пах ложью.

Она встала, подошла к капсуле, открыла крышку. Взяла первый кристалл – тот, что пришёл через Бориса. Вставила в считыватель. Система пискнула, подтверждая загрузку.

На экране высветилось: Архив Воронова А.И. Объём: 47 терабайт. Глубина погружения: не ограничена. Предупреждение: архив содержит фрагменты чужеродного нейрокода.

Она нажала кнопку предварительного анализа. Система запустила сканирование, и через несколько секунд перед ней развернулась нейрокарта Воронова – сеть воспоминаний, эмоций, ощущений, сплетённых в причудливый узор. Большая часть была серой – стандартные бытовые записи. Но в центре, глубоко, на четвёртом, пятом, шестом слоях, пульсировали оранжевые точки. Аномалии. Чужая память.

Лина увеличила одну из них. Система показала фрагмент: тёмная комната, бетонный пол, лампа под потолком. Знакомо. Слишком знакомо.

Она отшатнулась от экрана.

– Система, – голос сел, пришлось повторить. – Система, запусти протокол изоляции. Отключи все внешние каналы связи. Заблокируй доступ к мастерской.

Протокол изоляции активирован. Внешние каналы отключены. Доступ заблокирован.

Лина подошла к стене, прислонилась лбом к холодной панели. Закрыла глаза.

Перед внутренним взором встала комната. Та самая. Бетонный пол, лампа, фигура в кресле. Она видела это сотни раз во сне, но сейчас, после анализа архива, образ стал чётче. Женщина у стены. Ребёнок на руках. Мужчина, который встаёт из кресла и идёт к ней.

Лина открыла глаза. Дрожь прошла. Вместо неё пришло странное, ледяное спокойствие.

Она знала, что должна сделать. Не ради денег. Не ради Марка. Даже не ради Бориса.

Ради себя.

Она подошла к капсуле, легла, надела нейрообруч. Сенсоры коснулись висков, затылка, темени. Система запросила параметры погружения.

– Глубина: пятый слой, – сказала она. – Режим: полное погружение. Блокировка выхода: отключена.

Предупреждение: погружение на пятый слой без контроля оператора может привести к необратимым изменениям личности. Продолжить?

– Продолжить.

Введите код подтверждения.

Она ввела код, который Борис дал ей на случай «самого крайнего». Тот, который она обещала никогда не использовать.

Код принят. Погружение через десять секунд.

Лина закрыла глаза. Последнее, что она увидела перед тем, как мир исчез, – светящийся индикатор на панели второго кристалла, который лежал на столе. Тот, что принёс Марк.

Он мигнул один раз, будто прощался.

Мир исчез не сразу. Сначала – звуки: гул вентиляции, стрекот часов, её собственное дыхание. Потом – свет, ровный, белый, без теней. Потом – ощущение тела, которое таяло, как воск на огне, уступая место чему-то другому, чужому, но странно знакомому.

Лина открыла глаза в памяти Алексея Воронова.

Она стояла в коридоре. Длинном, узком, с выцветшими обоями и скрипучим паркетом. Где-то в конце коридора горел свет – тусклый, жёлтый, как свеча. Воздух был тяжёлым, спёртым, пахло пылью, старым деревом и ещё чем-то – сладковатым, приторным, как переспелые фрукты.

Страх.