Сандро Булкин – ГОЛГОФА. Показания выжившего (страница 3)

Вокруг него стояли люди в черных комбинезонах, с пластиковыми щитами и баллонами с пеной. Они окутали его руку белой массой, которая затвердела, превратившись в гипс. Кто-то вкатил ему укол в шею – не промедол, что-то другое, от чего все поплыло перед глазами.

– Живой? – спросил один из военных.

– Живой, – ответил другой. – И рука цела. Смотри, сетка уходит.

Дмитрий опустил взгляд. Черные вены на предплечье действительно бледнели, растворялись, оставляя после себя розовую, чистую кожу. Только на ладони остались следы – тонкие линии, похожие на трещины в керамике, и в центре ладони – черная точка, размером с булавочную головку.

– Что это? – спросил он, показывая на точку.

Военные переглянулись. Один из них достал фонарик, посветил.

– Похоже на спору, – сказал он. – Вросла глубоко. Не выковырять.

– Оставьте, – сказал голос из рации. – Это маркер. Теперь Сепсис всегда будет его находить.

Дмитрия подняли, поставили на ноги. Ноги не держали, но его поддерживали с двух сторон. Он чувствовал, как пена на руке твердеет, сжимает пальцы, не давая пошевелить ими. Но под пеной, под кожей, черная точка пульсировала в такт сердцу.

– Вы его слышали? – спросил начальник, когда Дмитрия усадили в бронированный вездеход.

– Слышал, – ответил Дмитрий. Голос был сухим, губы потрескались. – Он хочет жить. Он не злой.

– Мы знаем, – сказал начальник. – Поэтому мы и отправляем тебя к звездам. Ты станешь его голосом. И нашим.

Вездеход тронулся, увозя его от котлована, от светящихся трещин, от тумана, который медленно рассеивался, обнажая серое, мертвое небо. Дмитрий смотрел в маленькое бронированное окно и чувствовал, как черная точка на ладони пульсирует в такт его сердцу.

Они были соединены. Теперь навсегда.

Рация, которую он забыл отключить, снова ожила. Диспетчер, все такой же сонный, равнодушный, сказал:

– Санитар-три, прибытие на базу через пятнадцать минут. Готовьтесь к дезинфекции полного цикла. И поздравляю. Вы только что стали самым ценным грузом в истории человечества.

Дмитрий закрыл глаза. Промедол, смешанный с неизвестным препаратом, тянул его в сон, но перед тем, как провалиться в темноту, он услышал далекий, медленный ритм. Один удар в минуту. Там, в котловане, суперорганизм провожал его.

«Вернись», – сказал ритм.

«Я вернусь», – мысленно ответил Дмитрий, хотя не знал, куда и зачем. Он знал только, что теперь его жизнь принадлежит не ему. Она принадлежит черной точке на ладони, которая ждала своего часа, чтобы прорасти.

Красноярск-26, лазарет зоны «Бета-7».

14 сентября 2036 года.

12:03.

Потолок был белым. Не просто белым – стерильно-белым, как крышка гроба из пластика, который выдают санитарам вместо нормальных похорон. Дмитрий смотрел на него уже сорок минут, считая трещины в краске. Трещин было семнадцать, если считать только те, что пересекали центральную плиту, и сорок три, если включать периметр. Он досчитал до сорока трех, сбился, начал заново, снова сбился. Сорок минут. Или два часа.

Или день.

Время в лазарете текло как смола.

Рука была залита гипсом, но не обычным – каким-то черным, пористым, который дышал и пульсировал в такт сердцебиению. Пена, которой его обработали в котловане, затвердела и превратилась в монолит, но под ней кожа зудела так, что хотелось разодрать ее ногтями. Ногтей, впрочем, на правой руке больше не было – только розовые, мокнущие ложа, покрытые тонкой пленкой, которая лопалась при малейшем движении.

Черная точка на ладони была скрыта под гипсом, но он чувствовал ее. Она пульсировала – не больно, а навязчиво, как заноза, которую не вытащить, как зуб, который ноет перед дождем. И с каждым ударом пульса она посылала вверх по руке слабый электрический разряд, который замирал где-то в локте, а потом уходил в грудь, в позвоночник, в затылок.

– Волков, вы спите?

Голос был женским, сухим, без интонаций. Дмитрий повернул голову. В дверях стояла женщина в белом халате, с лицом, скрытым за хирургической маской. Из-под маски торчали седые волосы, собранные в пучок, и очки в металлической оправе, которые делали ее глаза большими и немигающими, как у рыбы.

– Не сплю, – сказал Дмитрий. Голос сел, горло саднило – то ли от крика в котловане, то ли от спор, которые осели на слизистой.

– Хорошо. Меня зовут Татьяна Сергеевна, я заведующая лазаретом. Ваше состояние стабильно, хотя показатели воспаления зашкаливают. Мы ввели вам антидот, он снимет симптомы через шесть-восемь часов. Но перед этим нужно кое-что оформить.

Она вошла, держа в руках планшет – настоящий, работающий, с целым экраном, без плесени и трещин. Такие планшеты Дмитрий видел только у военных и высокого начальства. Остальные пользовались бумагой, карандашами и молитвами.

– Что оформить? – он попытался приподняться на локтях, но левая рука затекла, а правую не согнуть. Койка была жесткой, металлической, с бортиками, как в психиатрической лечебнице. Он вспомнил, что такие койки ставят для буйных, чтобы не свалились.

– Ваше согласие на участие в программе «Ковчег», – Татьяна Сергеевна села на стул у койки, положила планшет на колени. – И несколько дополнительных документов. Добровольное информированное согласие, согласие на медицинское вмешательство, согласие на трансплантацию биоматериала, отказ от претензий…

– Стоп, – Дмитрий нахмурился. – Какое согласие? Я санитар. Я пришел сюда пробу сдать, а меня чуть не сожрал грибок. Вы меня лечите или оформляете?

– И то, и другое, – женщина говорила спокойно, как учительница, объясняющая урок нерадивому ученику. – Контакт с биоматериалом класса 4 активирует протокол «Ковчег». Вы были проинформированы об этом при приеме на работу. Пункт 14.3 трудового договора. Если хотите, я могу показать.

Она протянула планшет. Дмитрий взял его левой рукой – экран был теплым, живым, на нем открылся скан какого-то документа, напечатанного мелким шрифтом. Он пробежал глазами:

14.3. В случае контакта работника с биоматериалом класса 4 (опасность распространения Сепсиса) работник обязуется пройти медицинскую адаптацию по протоколу «Ковчег» в полном объеме, включая, но не ограничиваясь: дезинфекцию полного цикла, трансплантацию симбиотических организмов, когнитивную коррекцию и направление для выполнения специальных задач за пределами зоны ответственности Работодателя.

– Я это не подписывал, – сказал Дмитрий.

– Подписывали, – Татьяна Сергеевна взяла планшет обратно, пролистала несколько страниц. – Вот, смотрите. Ваша подпись, дата – 12 марта 2034 года. Вы тогда только пришли на работу, оформлялись в отделе кадров. Вам дали стопку документов, вы подписали все, не читая. Как и все.

Дмитрий вспомнил. Два года назад он был в отчаянии, без денег, без жилья, с одним рюкзаком за спиной. Работа на свалке казалась спасением – платили едой, спиртом, давали угол в бараке. Он подписывал все, что давали, не глядя. Кто бы мог подумать, что через два года его будут оформлять в космонавты-смертники?

– И что значит «симбиотические организмы»? – спросил он, хотя уже догадывался.

– Это вы узнаете позже, – ответила женщина. – Сейчас вам нужно подписать еще несколько форм. Это стандартная процедура.

– Я не буду ничего подписывать.

Татьяна Сергеевна вздохнула, сняла очки, протерла стекла краем халата. Без очков ее глаза казались маленькими, усталыми, с красными прожилками.

– Волков, – сказала она, – вы не в том положении, чтобы торговаться. Через четыре часа у вас начнется вторая стадия заражения, если мы не введем препарат, который блокирует прорастание мицелия в кровеносную систему. Этот препарат есть только в рамках протокола «Ковчег». Без него вы умрете через трое суток. И умрете мучительно. Я видела, что делает Сепсис с незащищенным организмом. Сначала он прорастает в мышцы – это похоже на то, как будто под кожей у вас ползают черви. Потом он добирается до нервных узлов – вы начинаете чувствовать все, что происходит с каждой клеткой, но не можете пошевелиться. Потом он начинает переваривать вас изнутри, превращая в питательную массу. Сознание сохраняется до последнего, потому что Сепсису нужно, чтобы вы чувствовали боль – это стимулирует выделение питательных веществ.

Она говорила это спокойным, ровным тоном, как лекцию читала.

– У вас есть выбор, – закончила она. – Подписать документы и получить лечение, или не подписывать и умереть в течение семидесяти двух часов. Третьего не дано.

Дмитрий посмотрел на свою руку. Черный гипс пульсировал, и под ним, где-то глубоко, он чувствовал, как что-то шевелится. Тонкие нити, которые тянулись от ладони к запястью, от запястья к локтю. Они не болели, но он знал, что они там есть.

– Дайте ручку, – сказал он.

Четыре часа спустя.

Они ввели ему препарат через капельницу. Дмитрий не спросил, что это, потому что не хотел знать. Жидкость была мутной, желтоватой, пахла рыбой и хлоркой. Через десять минут после начала инфузии его начало тошнить, через двадцать – он вырвал желчью прямо на пол, потому что медсестра не успела принести тазик. Его вывернуло трижды, после чего во рту остался привкус металла и горечи.

Но боль ушла. Зуд под гипсом стих, пульсация черной точки замедлилась, стала глухой, далекой.

Татьяна Сергеевна вернулась через час с новым планшетом.

– Теперь нам нужно провести психологическое тестирование, – сказала она. – Это займет около сорока минут. Вы будете отвечать на вопросы, а программа проанализирует ваши ответы. Это не больно.