Сандро Булкин – ГОЛГОФА. Показания выжившего (страница 2)

Он отступил на шаг, потом на второй. Тележка с пробами осталась на месте, но он не стал ее забирать. Пусть забирают военные. Пусть забирают все – термоконтейнер, штангу, остатки перчатки, вросшие в бетон. Он хотел только одного: убраться отсюда, на базу, в душ, где можно смыть с себя эту слизь, и в медпункт, где есть обезболивающее, и в каморку, где спрятана початая бутылка спирта, которую он берег для особого случая.

Особый случай наступил.

Он шел по плите, стараясь не смотреть под ноги, потому что в трещинах, которые раньше были пустыми, теперь тоже появилось свечение. Весь котлован, казалось, проснулся. То, что два года было просто токсичной свалкой, вдруг стало единым организмом, который чувствовал его, реагировал на него, тянулся к нему.

Рука пульсировала в такт свечению. Каждый шаг отдавался в позвоночнике тупой, ноющей болью. Дмитрий вспомнил, что у него в рюкзаке есть ампула промедола – остаток с прошлого месяца, когда он сломал два ребра, упав в дренажную канаву. Он не использовал его тогда, потому что берег. Теперь самое время.

Он остановился, скинул рюкзак, дрожащими пальцами расстегнул клапан. Внутри – две ампулы промедола, три патрона калибра 5,45 (он нашел их в разрушенном блокпосту и хранил для обмена), запасная батарея для рации (севшая полгода назад) и кусок черного хлеба, завернутый в газету. Хлеб был твердым, как камень, и покрыт пятнами плесени, но плесень была обычной, не той, что пожирает все вокруг, а той, которую можно срезать ножом.

Он вытащил ампулу, сломал кончик и ввел иглу в вену на левой руке – правую было не согнуть. Промедол ударил почти сразу. Боль отступила, но не ушла полностью – она стала далекой, чужой, будто болела не его рука, а чья-то чужая, которую он сжимал в своей.

Черные вены перестали расти. Они замерли на полпути к локтю, став похожими на карту подземных рек, нанесенную на кожу.

– Живой, – прошептал Дмитрий, глядя на руку. – Я еще живой.

Рация снова ожила.

– Санитар-три, подтверди координаты. Группа захвата будет через десять минут. Оставайся на месте.

– На месте? – он оглянулся на котлован, который теперь светился ровным, зловещим светом, похожим на закат, только черный. – Вы с ума сошли? Эта штука…

– Протокол «Ковчег», Волков, – голос диспетчера был ледяным. – Ты знаешь правила. Контакт с биоматериалом класса 4+ – немедленная изоляция. Если ты сдвинешься с места, мы откроем огонь на поражение.

Дмитрий посмотрел на вышки по периметру зоны. На них всегда сидели снайперы – он видел их редко, только когда они менялись, но знал, что они есть. Их винтовки были нацелены на котлован, а теперь, возможно, на него.

– Вы же меня убьете, – сказал он в рацию. – Если я останусь, эта дрянь сожрет меня заживо. Вы видели, что она сделала с перчаткой? А перчатка была толще, чем моя кожа.

– Твоя кожа выдержит, – ответил диспетчер. – Мы знаем. Поэтому ты здесь.

Дмитрий замер.

– Что значит «знаете»?

Долгая пауза. Шипение. Потом голос, но уже не диспетчера – другого, более низкий, с командными нотками:

– Волков, это начальник службы безопасности зоны. Не дергайся. То, что с тобой произошло, – не случайность. Мы ждали этого восемь месяцев. Твоя генетика позволяет тебе выживать при контакте с Сепсисом. Ты – единственный в зоне, у кого есть такая устойчивость.

– Устойчивость? – Дмитрий посмотрел на руку, которая теперь была покрыта черной сеткой и мокнущими язвами. – Вы это называете устойчивостью? Моя рука разлагается заживо!

– Она восстановится. Твой организм вырабатывает ферменты, которые нейтрализуют мицелий. Через неделю от контакта не останется и следа. Но нам нужно, чтобы ты сейчас оставался на месте и не мешал группе захвата взять пробы из активного очага.

– Активного очага? – Дмитрий повернулся к котловану. Свечение стало ярче, и теперь он видел, как из трещин поднимаются тонкие, почти невидимые нити – мицелий, который тянулся к нему, как щупальца медузы. – Вы хотите, чтобы я стоял здесь и смотрел, как эта херня меня жрет?

– Она тебя не жрет, – голос начальника был спокойным, даже скучающим. – Она тебя узнает. Сепсис на свалке – не просто колония грибка. Это суперорганизм, который обладает примитивным интеллектом. Он помнит всех, кто с ним контактировал. А ты контактировал с ним много раз. Ты – единственный, кто брал пробы и оставался жив. Теперь он хочет с тобой… поговорить.

– Грибы не разговаривают, – выдавил Дмитрий. Промедол начинал отпускать, и боль возвращалась волнами – сначала в пальцах, потом в запястье, потом в предплечье, поднимаясь все выше.

– Ты прав. Они не разговаривают. Они передают информацию через химические сигналы, через электрические импульсы, через… – начальник запнулся, подбирая слова. – Через то, что мы называем «квантовой запутанностью мицелиальных сетей». Проще говоря, твоя рука сейчас соединена с котлованом. Ты чувствуешь его, он чувствует тебя. Это не заражение. Это связь.

Дмитрий посмотрел на свои пальцы. Черные нити под кожей действительно двигались – медленно, ритмично, как будто передавали какой-то код. И он понял, что чувствует не только боль. Он чувствовал что-то еще. Глухой, далекий ритм, похожий на сердцебиение, только очень медленное – один удар в минуту, не больше. И этот ритм был везде – в земле под ногами, в воздухе, в тумане.

– Что вы от меня хотите? – спросил он, и голос его был чужим, будто говорил не он, а тот, кто сидел глубоко внутри, за черными венами.

– Мы хотим, чтобы ты вошел в контакт, – сказал начальник. – Полноценный. Не через пробоотборник, не через перчатку. Без защиты. Сядь на край котлована, опусти руку в жижу и слушай. Он расскажет тебе то, что мы не можем узнать никак иначе.

– Вы сошли с ума, – сказал Дмитрий. – Вы все сошли с ума.

Но он уже знал, что сделает. Потому что ритм в груди стал громче, и боль в руке утихла, сменившись странным, тянущим чувством, похожим на голод. Не физический голод – другой, более глубокий, который невозможно утолить хлебом или промедолом.

Он подошел к краю плиты. Жижа в трещине кипела, пузырилась, выбрасывая в воздух облачка спор, которые оседали на его лице, на губах, на языке. Вкус был металлическим, с горчинкой, как если бы он лизнул батарейку.

– Если я умру, – сказал он в рацию, – я вернусь и сожру вас всех.

– Не умрешь, – ответил начальник. – Ты – расходный материал, Волков. Но самый ценный из всех, что у нас были.

Дмитрий опустился на корточки. Правая рука висела плетью, но он заставил ее подняться. Черная кожа, обнаженные ногтевые ложа, пульсирующие вены – все это было его рукой, его плотью, его болью.

Он опустил ладонь в жижу.

Мир взорвался.

Он не услышал этого взрыва – он стал им. Тысячи, миллионы импульсов хлынули в его нервную систему, перегружая сознание. Он увидел не глазами, а каждой клеткой кожи, как глубоко под землей, на глубине сотен метров, раскинулась сеть мицелия, которая опутывала старые хранилища, пробивала бетон, прорастала сквозь сталь. Он почувствовал, как эта сеть голодна – не просто голодна, а изголодалась, истощена, потому что питаться ей было нечем. Свалка истощилась, и суперорганизм, который два года рос и набирал силу, теперь умирал от недостатка пищи.

Но он чувствовал и другое: разум. Не человеческий, не животный, а какой-то иной, распределенный, состоящий из миллионов узлов, каждый из которых был глуп сам по себе, но вместе они составляли нечто, что могло думать. Медленно, очень медленно, как течет смола, но думать.

И этот разум знал его. Помнил его. Впервые, когда Дмитрий пришел на свалку, суперорганизм был маленьким, слабым, и он не обратил внимания на человека в грязном комбинезоне. Но потом человек приходил снова и снова, брал пробы, и каждый раз оставлял частицу себя – клетки кожи, капли пота, молекулы воздуха из легких. И суперорганизм учился. Он узнавал этого человека по запаху, по вибрации шагов, по электрическому полю тела.

Теперь он звал его. Не словами – образами. Дмитрий увидел себя со стороны: человек в комбинезоне, стоящий на краю черной бездны. И бездна сказала ему: «Ты такой же, как я. Ты ешь то, что убивает других. Ты растешь там, где ничего не растет. Ты – мой вид».

– Нет, – прошептал Дмитрий, но губы не слушались. – Я человек.

Образы сменились. Он увидел, как Сепсис распространяется по Земле – не как болезнь, а как лес. Как он перерабатывает города в почву, как превращает пластик в гумус, как очищает океаны от нефти. И в этом видении не было зла. Была только биология. Грибок не хотел убивать людей – люди сами были частью углеродного цикла, и Сепсис перерабатывал их так же, как перерабатывал дерево или бетон, без злобы, без жестокости, просто потому, что так устроен.

«Вы создали меня, чтобы я очистил планету, – сказал образ. – Я очищаю. Но вы боитесь».

– Потому что ты убиваешь нас, – ответил Дмитрий.

«Я даю жизнь. После меня придет новый мир. Вы можете стать его частью».

– Как? Стать грибом?

«Стать мной. У тебя уже есть мои нити в крови. Я могу перестроить твое тело. Ты не умрешь. Ты станешь больше. Ты будешь видеть то, что видят мицелии, чувствовать то, что чувствуют споры. Ты станешь глазом в мире, который я создаю».

Дмитрий хотел ответить, но не успел. Чья-то грубая рука схватила его за плечо и рванула назад. Он оторвался от жижи, и мир вернулся на место: серое небо, бетонная плита, запах ацетона и гнили.