Сандро Булкин – ГОЛГОФА. Показания выжившего (страница 1)
Сандро Булкин
ГОЛГОФА. Показания выжившего
ГЛАВА 1. «ГРЯЗЬ»
Красноярск-26, зона «Бета-7».
14 сентября 2036 года.
08:47.
Туман не рассеивался даже в полдень. Дмитрий Волков знал это уже два года: над котлованом висело молочное марево, которое не разгонял ни ветер, ни редкое солнце, прорывавшееся сквозь слои пепла и мицелиальной пыли. Туман имел запах. Не тот чистый, утренний запах таежного тумана, который он помнил из детства, когда отец возил его на рыбалку под Енисейск. Здесь пахло уксусом, ацетоном и чем-то сладковато-гнилостным – как если бы мясо, оставленное на жаре, начали мариновать в химическом реактиве.
Он стоял на краю бетонной плиты, которая когда-то была частью перекрытия подземного хранилища. Плита треснула, и из трещин сочилась черная маслянистая жидкость, пузырящаяся медленно, как кипящая смола. Пузырьки лопались с низким, почти инфразвуковым хлопком, который Дмитрий чувствовал не ушами, а грудной клеткой – каждый раз, когда лопалась очередная порция газа, ребра отзывались тупой вибрацией.
Комбинезон «Скат-4» давно уже не был герметичным. Левое плечо он замотал синей изолентой еще в марте, когда порвал ткань об арматуру, торчащую из плиты. Изолента пропиталась потом, смешанным с технической смазкой, и теперь от него самого пахло так же, как от котлована, – только слабее, с примесью табачного перегара и несвежего белья. Респиратор с треснутым фильтром висел на шее – он надевал его только когда ветер дул с востока, со стороны открытых испарителей. Сейчас ветра не было, и Дмитрий экономил картридж. Поставки фильтров прекратились еще в августе, и каждый новый приходилось выменивать у военных на спирт или патроны. У него оставалось два. Один он держал в рюкзаке, второй – в фильтре, который уже не держал герметичность.
Рука в перчатке дрожала, когда он опускал штангу-пробоотборник в жижу. Штанга была самодельной – телескопическая алюминиевая трубка, на конце которой он закрепил стеклянную ампулу с притертой пробкой. В лаборатории, где он когда-то работал, для проб использовали автоматические пробоотборники с титановыми иглами и кварцевыми колбами. Теперь – стекло, изолента и надежда, что ампула не лопнет раньше времени.
Она не лопнула. Черная субстанция медленно заполнила полость, вытесняя воздух. Дмитрий смотрел, как уровень поднимается, и считал секунды. На сорок седьмой секунде ампула наполнилась до краев. Он вытащил штангу, стараясь не касаться края трещины, где жижа была особенно активной – там пузырьки лопались чаще, и иногда из глубины доносился звук, похожий на чавканье.
– Третья проба, – сказал он в рацию, хотя никто не просил его комментировать. Просто звук собственного голоса помогал не сойти с ума.
– Вязкость выше эталонной на четырнадцать процентов. Визуально – гомогенная масса черного цвета, включения отсутствуют. Температура тридцать два по Цельсию, что на шесть выше фоновой.
Рация ответила шипением и редкими обрывками чужой речи. Диспетчер на базе, скорее всего, слушал музыку или спал. За два года Дмитрий ни разу не видел его лица, только слышал сонный, равнодушный голос, который давал команды «взять пробу», «переместиться в сектор Д-4», «вернуться на базу». Иногда диспетчер называл его «Санитар-три», иногда – «Волков», иногда просто молчал, и Дмитрий работал в полной тишине, нарушаемой только хлопками пузырьков и скрипом бетона под ногами.
Он записал показания на пластиковую дощечку маркером. Электроника здесь дохла через час – даже самые защищенные планшеты покрывались черной плесенью, которая проедала микросхемы за сутки. Дмитрий научился работать по старинке: карандаш, бумага, маркер на пластике. Бумага, впрочем, тоже долго не жила – она либо отсыревала до состояния каши, либо покрывалась пятнами грибка, который проедал целлюлозу за неделю. Поэтому он использовал ламинированные карточки, которые протирал спиртом после каждой смены.
Спирт. Еще одна валюта. Он получал пол-литра в неделю «для технических нужд» и использовал его для дезинфекции рук, инструментов и иногда – для внутреннего применения, когда трясло так, что зубы начинали выстукивать дробь. Сейчас он не пил уже трое суток – экономил.
Он встряхнул штангу, чтобы стеклянная ампула отделилась от держателя, и вдруг почувствовал вибрацию. Не ту, обычную, когда штанга касается дна трещины. Другую – тонкую, высокочастотную, которая шла от жидкости вверх по алюминиевой трубке и отдавалась в пальцах. Ампула начала нагреваться. Он видел, как внутри черной массы появились пузырьки – не те, медленные, которые поднимались из глубины котлована, а быстрые, мелкие, которые рождались прямо в стекле, будто жидкость закипала.
– Твою мать, – выдохнул Дмитрий.
Он хотел бросить штангу, но не успел. Ампула треснула изнутри. Не разлетелась осколками – просто по стеклу побежала тонкая паутина трещин, и черная субстанция выплеснулась на его правую перчатку.
Жидкость была горячей. Не просто теплой – обжигающей. Дмитрий почувствовал это даже сквозь резину, которая мгновенно начала менять структуру: из эластичной, гибкой она стала липкой, а затем начала плавиться. Резина не горела – она превращалась в нечто похожее на расплавленный сыр, который тянулся нитями, обнажая кожу под ней.
– А-а-а! – он бросил штангу, отшатнулся, споткнулся о край плиты и упал на колени. Острые края бетона впились в коленные чашечки даже сквозь комбинезон.
Перчатка превратилась в черную слизь. Он дернул руку, пытаясь стряхнуть ее, но резина уже спеклась с кожей, образуя единую корку. Тогда он рванул перчатку зубами, разрывая остатки материала у запястья, и стащил ее вместе с кусками собственной кожи.
Рука под перчаткой выглядела так, как будто ее окунули в кипящее масло. Ладонь была красной, вздувшейся, с крупными волдырями, которые на глазах наполнялись прозрачной жидкостью. Но страшнее волдырей была сетка черных вен, которая начала проступать из глубины тканей. Она росла прямо на глазах: от основания пальцев к запястью, от запястья к предплечью, тонкие, как паутина, линии, которые пульсировали в такт сердцебиению.
– Сука, сука, сука, – бормотал Дмитрий, выхватывая из кармана на поясе флягу.
Фляга была алюминиевая, мнутая, с выцветшей надписью «Технический спирт. Огнеопасно». Он сорвал крышку зубами и вылил содержимое на ладонь.
Боль была такой, что он перестал слышать себя. Мир сузился до точки – до ладони, которая горела так, будто он сунул ее в горн. Спирт испарялся, смешиваясь с сукровицей, и запах стал невыносимым: спиртовой, сладковато-гнилостный, с примесью жженой резины и еще чего-то – химического, острого, от которого слезились глаза.
Черная сетка не исчезла. Она потускнела, перестала пульсировать, но осталась под кожей, как татуировка, сделанная грязной иглой. Волдыри опали, превратившись в мокнущие язвы, по краям которых кожа начала отслаиваться лоскутами.
Дмитрий закусил ремень комбинезона, чтобы не кричать. Он знал, что крик привлечет внимание, а внимание – это вопросы, а вопросы – это проверка, а проверка – это карантин, а карантин – это неделя в подвале базы, где он будет сидеть без спирта, без сигарет, без света, и слушать, как стены шепчут. Он уже проходил это после первого контакта с Сепсисом, полтора года назад. Тогда черные вены дошли до локтя, и военные кололи ему какую-то дрянь в вену, от которой три дня хотелось вырвать себе глаза, чтобы не видеть галлюцинации.
Сейчас вены остановились чуть ниже локтевого сгиба. Он перевел дыхание, выплюнул ремень и услышал, как рация ожила.
– Санитар-три, у тебя там взрыв? Отвечай.
Голос диспетчера был все таким же сонным, равнодушным, но Дмитрию показалось, что в нем проскользнуло что-то похожее на интерес.
– Выброс биомассы, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Проба номер семьсот двенадцать сдохла. У меня контакт с открытым участком.
Пауза. Диспетчер что-то щелкал на пульте, переключал каналы.
– Протокол «Ковчег». Возвращайся в лазарет. Группа захвата уже выехала.
– Какая на хер группа захвата? – Дмитрий оглянулся на ржавую тележку, где лежали остальные пробы в термоконтейнере. – Я просто пробу взял, она выплюнулась. Техника безопасности…
– Не ссы, санитар, – голос диспетчера стал жестче, но в нем появилась нотка, которую Дмитрий не слышал за два года. Почти уважение. Или зависть. – Тебя повышают.
– Повышают? – он посмотрел на свою руку. Кожа на пальцах начала менять цвет – от красного к серому, от серого к черному по краям ногтей. Ногти сами собой стали отслаиваться, обнажая розовое ложе, на котором тоже проступали черные нити. – Повышают до чего? До покойника?
Рация не ответила. Только шипение и редкие хлопки – то ли помехи, то ли пузырьки в котловане.
Дмитрий поднялся на ноги. Колени болели, в правом ухе звенело, рука горела огнем. Он посмотрел на трещину в плите, откуда все еще сочилась черная жидкость. Теперь она вела себя иначе – пузырьки поднимались чаще, и в глубине, насколько хватало глаз, он видел слабое свечение. Не электрическое, не люминесцентное – живое, пульсирующее, как биение сердца.
– Что ты такое? – спросил он у трещины.
Жидкость не ответила. Но свечение стало ярче, и Дмитрий почувствовал, как черные вены на его руке дернулись в ответ, будто потянулись к чему-то родному.