Сами Модиано – Ради этого я выжил. История итальянского свидетеля Холокоста (страница 9)

В дело вмешалось турецкое консульство и встало на сторону своих подданных. Для нас, итальянских евреев, они, конечно, мало что могли сделать, но по крайней мере пять или шесть семей были спасены. Всего сорок два человека.

Удерживая под арестом граждан нейтрального государства, нацисты совершили серьезнейшую дипломатическую ошибку, а потому, когда турецкий консул напомнил им, что немедленно сообщит в Анкару имена виновных в этой ошибке, офицеру СС ничего не оставалось, кроме как отступить. Он ответил, что немецкое командование осуществит оценку ситуации и даст окончательный ответ на следующий день. У Турции были хорошие дипломатические отношения с Германией, следовательно, продолжая настаивать на своей ошибке, немецкий офицер создаст неразрешимый дипломатический казус.

Тем временем семья Зельмы, жившая в пятидесяти километрах от города, не смогла вовремя явиться в комендатуру и находилась еще на пути к городу, чтобы честно выполнить приказ.

Отец семейства Юсуф велел жене идти вперед вместе с маленькими Зельмой и Розой. А он сразу же догонит их вместе со старшей дочерью Сусанной и сыном Оханом. Но случаю было угодно, чтобы как раз в тот миг, когда мать Зельмы с девочками подошли к лестнице комендатуры, им навстречу оттуда вышли мать Юсуфа Эстер, его тетушка Сара, дядюшка Иосиф, а за ними – остальные тридцать девять турецких евреев по списку, представленному послом нацистскому офицеру. Моя будущая теща, разумеется, не знала о том, что консулу удалось настоять на освобождении сорока двух ее соотечественников, и, на всякий случай, спряталась в кустах гибискуса вместе с обеими девочками и принялась наблюдать за сценой.

Когда Эстер увидела издали свою дочь с маленькими племянницами, она сделала ей знак рукой: «Уходи!» Бабушка Зельмы дождалась, пока рассеется маленькая толпа, потихоньку подошла к дочери и велела ей идти домой другой дорогой и никому не показываться на глаза. И только когда они дошли до своего дома в Джудрии, Эстер объяснила дочери и племянницам, что произошло. Мысль матери Зельмы сразу рванулась к Юсуфу и другим двоим детям, Сусанне и Орхану: ведь они с минуты на минуту должны были подойти к комендатуре! Моя будущая теща ринулась обратно и, по счастью, успела вовремя их остановить.

Как только семья Зельмы воссоединилась, все решили, несмотря на большую опасность, вернуться в деревню Калафос, где работал Юсуф. Кроме того, что мой будущий тесть был потрясающим механиком, он имел безграничную страсть к горам. Он обожал собирать грибы, охотиться на зайцев и перепелок, умел ставить капканы, ориентироваться в самых непроходимых местах и прекрасно знал все вершины вокруг Калафоса.

Он решил воспользоваться всеми своими талантами и уйти вместе с семьей в лес. Еще раньше он соорудил что-то вроде хижины рядом с пещерой. Там он прятался во время охотничьих облав, там он отдыхал после долгих походов. А теперь привел в это убежище свою жену и четверых детей, и здесь они прятались до самого конца войны. В городе они не показывались, а вот в Калафос Юсуф наведывался, чтобы заработать в качестве механика. Если же кто-нибудь из знакомых спрашивал, как ему удалось спастись от немцев, он говорил, что и он, и его семья – турки по национальности. Однако история о том, как посол освободил сорок два человека, стала известна, и Юсуф сразу сделал вид, что его семья была в числе этих счастливчиков. Вполне себе объяснение, тем более что наполовину оно было правдой: хотя Юсуф с женой и приняли итальянское подданство, по рождению они были турки и прекрасно говорили по-турецки. Если бы истина открылась, дело кончилось бы плохо: и его, и всю его семью просто расстреляли бы. Но, слава богу, никто ни о чем не догадался, и Юсуф спас семью, спрятав ее в горной пещере до конца войны. Он приходил к ним, приносил еду, питье и все необходимое для достойной жизни.

Кое-кто тоже пытался уйти в лес, но лишь немногим удалось там долго продержаться: им не хватало скрупулезности подхода к делу. Через несколько лет я узнал историю одного парня, который тоже ушел в лес, но его нашли и расстреляли. Он был из семьи Беро и владел маленьким грузовичком, на котором разъезжал по полям, скупал овощи и зелень, а потом перепродавал в городе. В этих деревнях земледелием занимались по преимуществу греки и турки. И вот, во время одной из таких поездок, парень встретил молодую гречанку и влюбился. Односельчане осуждали эти отношения, считали неприличным для девушки встречаться с каким-то там евреем.

Настал день арестов по немецкому приказу, и парень, с болью в сердце, сказал любимой, чтобы шла со своей семьей в комендатуру. Она же недавно узнала, что беременна от него, и не допускала даже мысли его потерять. Она пообещала, что спрячет его, и парень, ради будущего ребенка, согласился. Она нашла укромное место в горах неподалеку от своей деревни, спрятала его там и по ночам приносила ему еду. Все это она держала в секрете, и односельчане ни о чем не догадывались. Может быть, ее мучила потребность с кем-то поделиться этой опасной информацией, и она пошла за советом к местному попу.

Священник сказал, что она поступила дурно, спрятав еврея, потому что подвергла риску всю деревню. «Еврей того не стоит», – сказал он и не изменил своего мнения, даже когда девушка сказала, что любит этого парня и ждет от него ребенка. Поп промолчал, а наутро пошел и донес на парня немцам. Беднягу схватили и расстреляли. Поп оправдывал себя тем, что сделал это, чтобы обезопасить своих односельчан.

В день депортации немцы на всем острове Родос включили сирену противовоздушной тревоги, чтобы вынудить население погасить свет и задернуть шторы: никто не имел права высунуть нос из дома. Двери казармы открыли, и нас построили по пять человек в ряд. Длинная колонна евреев, затаив дыхание, под вой сирен, беззвучно спустилась к порту. Нам велели молчать и не поднимать голов. Это было унизительно.

Однако не все греки попрятались в своих домах, кое-кто высунулся из окон, чтобы посмотреть на нас. Многие были довольны, что нас увозят с острова, но даже они не догадывались, с чем нам придется столкнуться. Некоторые пошли на риск и вышли из домов и прятались за углами, чтобы поближе нас разглядеть, но у нас был приказ не поднимать голов. Кто не подчинялся, того били.

Пока мы спускались, многих из нас охватила глубокая печаль и необъяснимая тоска. Нам никогда еще не приходилось выслушивать таких жестоких и унизительных приказов. Как это: идти строем по пять человек, опустив головы и глядя в землю? Мы никак не могли понять…

Отец держал нас с Лючией возле себя, мы так и прошли бок о бок все два километра, что отделяли комендатуру от порта. Потом пересекли Мандраккьо, прошли вдоль городских стен и вышли за пределы старого города. И увидели у причала четыре небольшие железные баржи. На таких баржах греки перевозили домашнюю скотину с одного острова на другой. Они были низкие, с трюмами, покрытыми деревянными крышками, и могли перевезти четыреста, от силы пятьсот человек за раз.

Нас швырнули в трюмы, еще хранившие запах мочи и экскрементов животных. А еще там воняло грязью, и мы поняли, что вскоре и с нами начнут обращаться как со скотиной.

Места всем не хватало, даже сесть было некуда, мы буквально сидели друг на друге. Сотни людей были стиснуты в трюмах, где и так было нечем дышать, а нарастающая тревога делала всю эту вонь совсем невыносимой.

Трюм был метра два высотой, и его закрывала деревянная палуба, на которой располагалась вышка, где стояли пятеро стражников с автоматами. Наши ноги упирались в плоскую поверхность – наверное, в пол. Трюм сразу закрыли почти полностью, оставив только небольшую кормовую часть открытой, чтобы к нам поступал воздух. Иначе мы бы быстро задохнулись, потому что жара стояла неимоверная!

Немцы поставили в трюм пять ведер воды и большой пустой бидон.

Мы с сестрой и отец все время держались вместе. Папа держал нас за руки и не спускал с нас глаз. До самой платформы лагеря мы старались не терять друг друга из виду.

В трюмах мы начали испытывать незнакомое чувство стыда и стеснения. Здоровенный бидон был предназначен для отправления естественных нужд. Мы болезненно воспринимали вынужденное нарушение интимных границ и нормальной стыдливости. Здесь находилась моя сестра и другие девочки, которых я знал. Женщины приспособились, отделив бидон маленькой ширмой из одеял, так их натянув, что снаружи ничего не было видно. А как было спрятаться внутри ширмы? На все это было больно смотреть.

Забыть этого я не смогу. Среди нас были беременные женщины и кормящие матери. Малыши плакали и просили пить, новорожденные голодали, и их нечем было покормить. Больные старики мучились без лекарств. Молодые и здоровые парни отказывались от питья, чтобы напоить более слабых, и прежде всего беременных женщин и детей. Все мы были заперты в трюме.

До сих пор вижу, как старики, оставшиеся без лекарств, умирали один за другим: в этом путешествии вообще умерло много народу. Мы должны были сбрасывать их за борт. Поминальную молитву по ним читали там же, перед тем как сбросить тело с баржи. Это был бесчеловечный рейс. Скоты, скоты… они и нас приравняли к скотам.