Сами Модиано – Ради этого я выжил. История итальянского свидетеля Холокоста (страница 11)
Единственными моментами, когда мы не ощущали себя брошенными на произвол судьбы, стали для нас проезды по территории Югославии. Местное население прекрасно понимало, что наш поезд везет евреев в концлагеря, и, когда вагоны подъезжали на удобное расстояние, старались забросить нам в окошки фрукты. Немцы не обращали на это внимания. Не думаю, чтобы их интересовало, съедим мы фрукты или нет. Их привлекала возможность поразвлечься, глядя, как мы набрасываемся на то, что до нас долетело.
Может, мы казались им утками на воде, которые кидаются, как молнии, за каждой брошенной коркой, а потом затевают драку, стараясь отбить у соседа добычу. Если бы охранники заглянули хоть в один вагон, они застали бы совсем другую сцену.
Они увидели бы, как люди, поймавшие фрукты через окошки, сразу же делили их на мелкие части и раздавали всем, часто отказываясь от своей доли. Они увидели бы людей, совсем не похожих на тот образ евреев, который старалась сформировать в умах нацистская пропаганда.
Взрослые постоянно смотрели в окошки и старались определить, на каком языке переговариваются те, что находятся снаружи. И вполне возможно, что по этому признаку они могли определить, в какой стране мы находимся. Они были людьми высокой культуры, в отличие от меня. Мой папа, конечно же, все знал, потому что постоянно перешептывался с другими мужчинами, но ничего не говорил ни мне, ни сестре.
Условия этой поездки спровоцировали много смертей, гораздо больше, чем на баржах, ибо страдания наши были выше человеческих сил. Почти всегда уходили самые старые, детей не так легко было уморить. Самые маленькие были полны энергии и отводили душу в крике и плаче. Они верещали с утра до ночи, и их молодые матери выбивались из сил, безуспешно пытаясь их успокоить.
Когда раз в неделю открывали двери, мы собирали и выносили умерших, и нас заставляли оставлять их прямо на земле возле вагонов. Что потом происходило с их телами, мы не знали, да я и потом не узнал. Из каждого вагона трое или четверо мужчин под конвоем охранников выносили ведро с экскрементами и пустые емкости для воды. Они шли в затылок друг другу к месту, где надо было опорожнить ведра и набрать воды. Затем каждый возвращался в свой вагон. Однажды мы набирали воду прямо на станции. Вокруг сновали люди, и нам очень хотелось заговорить с кем-нибудь из них, но немецкие солдаты вели нас тесным строем и не давали никому подходить к нам. И мы ничего не могли сделать.
В дороге мы считали дни с момента, когда нас собрали возле немецкой комендатуры, до прибытия на место. Чтобы добраться до Биркенау, нам понадобился почти месяц.
Почти месяц страданий, чтобы пойти на смерть.
4
Аушвиц-Биркенау
Поезд остановился утром, и мужчины сразу выглянули в окна, чтобы определить, где мы находимся. Я был слишком мал ростом, чтобы оглядеть панораму за окном, но кто-то из взрослых сказал мне, что вдали виднелся только какой-то барак и больше ничего не было видно. Все думали, что сейчас мы поедем дальше и этот торчащий в пустоте барак не может быть местом прибытия. Абсурдным было даже подумать, что мы вынесли такой бесчеловечный путь ради того, чтобы приехать в Богом забытую дыру. Мы не видели в этом смысла, а может, не хотели его воспринять. А приехали мы на станцию Биркенау с высокой наклонной платформой, рампой.
Двери распахнулись, и перед нами предстала невероятная картина: отряд немцев, готовый просто выбрасывать нас из вагонов.
Все были в смятении и панике. Помочь себе мы не могли, но делать было нечего, пришлось прыгать. Стариков выкидывали, как мешки с картошкой: приказ, толчок, удар… А мы чувствовали себя беззащитными животными, которым грозили острые зубы овчарок. Каждый из нас старался не потерять из виду своих близких, но немцы были хорошо выдрессированы: в кратчайшее время они совершенно варварски отделили мужчин от женщин, и мы просто онемели от такой жестокости. Новорожденных и маленьких детей оставили вместе с матерями в женской группе.
Папа сразу понял, что сейчас нас разлучат, и крепко прижал нас к себе. Но подскочившие немцы стали вырывать у него из рук мою сестру Лючию, а он защищал ее из последних сил. Его принялись избивать, и в конце концов ему пришлось разжать руки. Он ничего не смог сделать, не было никакой возможности. А я не смог даже ничего ей сказать, мы успели только обняться… Как же больно было видеть папу… Он сделал все, что мог, но напрасно.
А потом началась селекция. Ее проводил врач, а рядом с ним стояла группа офицеров и младших чинов, которым он то и дело отдавал какие-то приказы. Если наш приезд и выгрузка были моментами паники, криков и слез, то селекцию проводили в полной тишине. Нас не строили в колонну, мы выходили по одному к этой особе, к этому «врачу», имени которого я называть не стану, ибо он того не заслуживает[11]. Он бросал на очередную жертву беглый взгляд и делал всего один жест пальцем: этого – туда, этого – сюда. В одну сторону – молодежь, более сильных, в другую – стариков, больных и ослабевших, которых было гораздо больше. Этим простым жестом он решал, кто может пока пожить, а кто должен сразу умереть. Но в тот момент мы этого не понимали. Разве можно назвать этого врача человеком? Ни одно животное не сделало бы такого. Разве можно назвать его по имени? Я не стану. Он обладал властью каждый день посылать на смерть тысячи ни в чем не повинных людей… и все эти смерти на его совести. Как же он мог засыпать по вечерам? И как он мог спать все те годы, которые еще прожил после войны?
Сначала проводили селекцию женщин. Их выстроили в ряд, и я увидел сестру в группе молодежи, отобранной для работ. Я не сводил с нее глаз.
А потом разыгралась сцена, которую мои глаза ни за что на свете не захотели бы увидеть. Молодую еврейку с Родоса, лет двадцати – двадцати двух, с новорожденным на руках, отобрали для работ. А ребенка вырвали у нее из рук и бросили в сторону группы стариков. Мы не поняли зачем, да и вряд ли мать поняла, что очень скоро жизнь ее малыша кончится в газовой камере, а она пойдет на работы. Мы этого не сознавали, но жестокость, с какой обращались с этими женщинами, была для всех настоящей мукой. Даже сегодня, когда я приезжаю на платформу Биркенау, эта сцена сразу встает перед глазами. Она так и осталась в моей памяти, и я не могу ее вычеркнуть. Как можно забыть отчаянье несчастной матери, ее слезы, ее крики?
Наконец настала наша очередь. Я стоял рядом с папой, и, сказать по правде, меня не выбрали для работ, и только папина смекалка и стойкость спасли меня от смерти. Он был сорокалетним мужчиной, высоким и крепким, и все время держал меня за руку у себя за спиной. Когда нас сортировали, он, во всеобщей суматохе, так и провел меня за собой, и мы с ним оказались в группе, предназначенной для работ. А вот мои двоюродные братья, на два года старше меня, попали в другую группу. Наверное, они выглядели более хрупкими, а я на вид был плотнее и сильнее их, потому что перед самой депортацией работал на Монте Смит заступом и лопатой, а потом возил тяжелые тачки. Работа пошла мне на пользу: я обзавелся мускулатурой и теперь выглядел на несколько лет старше своего возраста. Да немцы и не спрашивали, сколько мне лет, им достаточно было оценить внешний вид. Теперь я часто спрашиваю себя, что же спасло меня тогда: папина находчивость или всеобщая неразбериха? А может, Отец Предвечный…
Под конец всех мужчин разделили на две группы: на маленькую, в которую попали мы с папой, и большую, которая сразу получила приказ уехать. Нашу группу повели направо, в противоположную сторону. Нас вели в баню, их – в газовую камеру. Но ни мы, ни они не понимали, что в действительности происходит.
Место выгрузки заключенных уже далеко, но оно навсегда осталось в моей памяти. Не проходит дня, чтобы я его не увидел.
Мы шли друг за другом около километра. Потом я увидел бараки и несколько деревьев. Помню, что заметил сточные канавы, заполненные водой: спустя несколько дней я буду их чистить. Вдоль дороги стояли два крематория, но что это крематории, я узнал гораздо позже. В тот раз, когда я впервые проделывал путь от платформы станции, я их не заметил, хотя трубы буквально бросались в глаза. Нас подвели к большому зданию: бане, где происходила регистрация всех депортированных в лагерь Аушвиц, отобранных для принудительных работ. Нас было человек триста – триста пятьдесят мужчин, и всем нам приказали сесть. Рядом со мной был отец, который крепко держал меня за руку и не выпускал. Мы просидели так довольно долго, потому что в помещении была другая группа. Только потом мы сообразили, что речь шла о женщинах с Родоса. Их тоже привели сюда.
Когда наступила наша очередь, нам приказали раздеться догола и оставить все носильные вещи в этом огромном предбаннике. Мы стеснялись своей наготы, даже в мужской компании стыдливости мы не утратили. Я ни разу не видел голым взрослого человека, а главное – впервые видел голым своего папу. У нас на Родосе это было не принято, но теперь настали другие времена.
Потом нас завели в другое помещение, где нам остригли волосы на голове и удалили все волосы с тела. Нас брили электрической машинкой: сначала головы, потом подмышки, а потом все места, где росли волосы. После этого всех протерли губками, пропитанными каким-то дезинфицирующим раствором, причем протирали даже глаза. Раствор обжигал кожу, особенно глаза и только что выбритые места. Я чуть не расплакался, но отец меня успокоил и помог прочистить глаза. Нас заставили окунуть ноги в ванну с дезраствором, как сейчас делают перед тем, как войти в бассейн. Сразу после дезинфекции надо было очень быстро принять душ.