Самат Бейсембаев – Изнанка. Том 2 (страница 15)

Между тем, в воздухе повисло напряжение, приправленное удивлением. Ложка с луковым супом так и повисла на подлете ко рту у Ксантиппы.

И не дав вставить им слово, я продолжил:

— На досуге я размышлял о том, какие бывают люди. Кто-то делит людей на бедных и богатых; кто-то на благородных и простолюдинов; на умных и глупых; на молодых и старых и так далее и так далее. Я же делю людей на спрашивающих и следующих. Люди спрашивающие — им всегда недостаточно того, что им говорят вокруг. Они сами исследуют. Задают много вопросов. Ищут на них ответы. Не перестают размышлять. Именно они в последствии становятся великими, за которыми следуют остальные; у которых учатся остальные. И все благодаря тому, что они не соблазнились толпой идущих ложным путем. Что же до следующих — то они не в состоянии изобрести собственного мнения, лишь следуя за тем, что диктует им толпа, традиций, устои. И вот что самое интересное: они люто ненавидят тех самых спрашивающих, пытаясь всячески им навредить рукой или словом, но как только происходит величие с субъектом их ненависти, они тут же изменяются и становятся его ярыми последователями, всячески пытаясь обратить на себя его внимание. Иначе говоря, начинают подхалимничать. Да, порою они обладают качествами восхваляемыми, но не более того. Поясню: есть ум, но нет воображения; есть образование, но оно абсолютно не употребляемо никуда; есть родословная, но уж ничем не выделяемо; есть красивый лик, но без изюминки я бы сказал; есть богатство, но без влияния. Порою они, услышав там и тут от кого-то, затем выдают это за свои убеждения и становятся ярыми защитниками, не предполагая другую правду, вынося вердикт инакомыслия. Одним словом — посредственность. Эти люди посредственность. Вы — посредственность.

— Ну это уже совсем наглость, — сущность женщины в Крисандре возобладало над сущностью аристократки, и она пала негодованием, — мало того, что я позволила такому, как ты сидеть за одним с нами столом, так ты еще и смеешь грубить мне. Назвал меня посредственностью, — обратилась она к другим, в надежде услышать их поддержку, и услышала:

— Проси прощения у матери, глупый смерд, — пропищал своим детским голосом мальчишка, и это стало последней каплей в этом диалоге.

Рука взметнулась; мелкий покатился со стула держась за щеку.

— Ах ты…, - только что-то хотела прокричать тетушка.

В это время одновременно случилось несколько событий со мною связанные: сильным толчком ног я поднимался с места; стул подо мной улетел, разбившись о стену, вместе с тем и взлетал стол, развалившись пополам, и все гобелены были украшены луковым супом; стекла в окнах разбились в дребезги; слуги прикрыли лица руками в испуге. Зеленая дымка рассеивалась в воздухе.

Я стоял весь разъяренный, тяжело дыша, прожигая взглядом всех. Они в свою очередь жались подальше от меня, обуреваемые страхом.

— Еще раз…, - прорычал, но договорить я не смог, просто развернувшись, покинул помещение.

Глава 6. Олег

Однажды мне выпало счастье быть свидетелем услышать или увидеть — сейчас это не важно, — такую фразу, где говорилось, что, если человек не имеет трудностей в жизни — он либо ребенок, либо болен душой и разумом. Проблемы, проблемы, проблемы — они всегда на протяжении всей жизни сопровождают от момента, когда ты начинаешь нести ответственность за себя и до момента, когда веки твои раз и навсегда сомкнуться (если ранее не повредишься умом, конечно же). Но люди, имеющие возможность строить причинно-следственные связи, по какому-то таинственному поводу отказываются от этой способности и, можно сказать, добровольно становятся заложниками своей слабости, живя где-то за гранью реальности. Да, толика вины внешних факторов имеется, но все же, если подумать глубже и рассудить справедливо, человек сам является первостепенной причиной всех своих недугов. Вместо того чтобы взять за глотку обстоятельства, он — человек, — придумает кучу оправданий и падет в них, словно блаженствуя в прохладной воде после жаркого дня. Только вот отсидеться не получится. Прохладная вода, вначале казавшаяся спасением, со временем превратиться в тягучий цемент, затвердевая который обездвижит и накроет своей тяжестью десятикратно. И сколько не сетуй, сколько не жалуйся, а если не начнешь с признания самому себе, то, уж прости, страдай. Ведь как бывает — сложнее всего при лечении человека не поборот саму болезнь, а вразумить пациента, дав понять ему, что болен он, в конце-то концов. Совокупив, таким образом, в себе глупости, человек, дабы оправдать себя, назовет это судьбой. Но ведь даже перед тем, как бросить кости, игрок подбирает силу необходимую надеясь выбросить нужное количество очков. Значит ли это, что на судьбу мы все же не полагаемся, а в ином случае и вовсе в нее не веруем? Но ведь она есть; иначе, как назвать то, что с нами иногда происходят невиданные вещи, когда все так гладко складывается, как пазл. Но, опять же, как говориться, нельзя ждать погоды в море, сидя у берега. Ты встань, сделай от тебя зависящее, а дальше уже полагайся на судьбу. Так, считаю, будет правильно.

Что-то я уж совсем путаться стал и немного ушел в русло боковое, потому как сказать я хотел, подытоживая, суть не в самих обстоятельствах сложившихся, а в реакции на это. Именно она, эта внутренняя ипостась, делает главное различие между человеком возвышенным и человеком униженным. Не получилось с первого раза — ты попробуй второй раз. Не получилось со второго раза — ты попробуй третий раз. Не получилось третий раз — а ты попробуй уже четвертый раз. И еще, и еще, и еще. Только не надо биться об стену и надеяться сделать в ней пробоину. Разговор вовсе не об этом; а о том, что можно взять лом, или дрель, или еще что, главное изобретать новое решение, и пробить дыру. Да и, в конце-то концов, можно обойти стену вокруг.

Так я рассуждал стоя у полупустого сарая, где совсем недавно была живность. Почему вы, жители деревни, не объединитесь и не дадите отпор. На мой взгляд, в деревне человек тридцать молодых и здоровых ребят наберется. А еще можно прибавить не молодых, но тоже здоровых. Немного подучиться оружию и выгнать так ненавистных разбойников. Может тому виной, что тем разбойникам нечего-то и терять, и не знают они иного пути, потому, как они помрут с голоду, а деревенским же, наоборот, пока есть чем откупиться. И, по моему вразумлению, когда ресурсы все истощатся, то тогда и будет становление на путь освобождения из-под чужого гнета. Ну а пока, дед взглядом дал понять мне быть спокойным. Не знаю, как он это понял — может по глазам, а может еще как, — но он меня остановил.

— Привет! — тихо подошла ко мне сзади Ильворния. — Ты что здесь стоишь? Я на стол накрыла. Пойдем.

Сыра почти не осталось, потому что и молока было мало. Да и вообще стол стал намного скучнее. Он и так не радовал обилием, а тут еще.…Как же меня за злость берет; не могу. Я быстро завершил трапезу и покинул дом под недоумевающие взгляды, направившись к кузнецу.

— Изготовь мне меч, — заявил я ему чуть ли не с порога, — заплатить мне нечем, кроме своего труда.

Фабер — здоровый детина, одна только правая его рука больше, чем весь я, стоял в полном молчании, и, казалось, ни один мускул на его лице не дрогнул — так пристально он на меня смотрел и думал о чем-то своем. Наконец, спустя, наверное, секунды семь он ухмыльнулся как-то лукаво и повел меня за собой вглубь кузницы. Проходя дальше, мы остановились напротив огромной кучи тряпья и, указав на них пальцем, он сказал:

— Отрабатывай.

Долгие два дня я поселился на пути от реки до кузницы, таская ведра с водой, стирая все это тряпье. Как оказалось, он чинил механизмы для сельчан, и, смазывая их, лишнее, что стекало, вытирал этими самыми тряпками. Соответственно, не имея под рукой порошка или хотя бы кое-какого мыла, мне приходилось силой выдалбливать жир и масло. Как итог, немного резких эмоций равно пару разорванных тряпок, но, в целом, остальные были отстираны без какого-либо ущерба. Содрав кожу рук, я пришел к нему сдавать работу. Не знаю почему, но он так тщательно их рассматривал, будто бы это платье от кутюрье, а не обычное тряпье. Хмурил пару раз, когда брал в руки изорванные, и одобрительно кивал, когда брал в руки целые и чистые. Возможно, таким способом он проверял мое терпение или, быть может, сам по себе такой уж педантичный человек.

— Теперь изготовишь? — напомнил я ему свою цель пребывания здесь.

— Нет, сам сделаешь. Я покажу.

— Но зачем? Я не собираюсь становиться кузнецом. Мне нужен только инструмент. По-твоему, каждый, кто приходит к тебе за заказом, должен делать его сам?

— Не сравнивай подкову и меч. Я все сказал. Приходи завтра.

Странное это чувство, когда ты вроде бы ощущаешь себя обманутым, но в то же время удовлетворённым течением обстоятельств. Удовлетворенным от того, что, хоть и немного, но станешь все же лучше. И не важно в чем: навык, умение, знание, способность. Главное, что ты — можешь.

Я ушел, и, как бы просто это не звучало, на следующий день пришел. Молча, жестами он раздавал мне указания, которые я, как ни странно, понимал. В итоге, спустя сутки, которые я не спал, следя за огнем, поддерживая в нем температуру, получил лезвие. Сам ковал металл, размахивая огромным молотом, от чего правое плечо, даже у такого, как я, ныла болью и, вообще, усталость отголоском отдавалась по всему телу; затем, не имея новейшие технологий, несколько часов отдал на заточку специальным камнем. Скажу честно, меч вышел средний. Но, если быть справедливым, я не ожидал от деревенского кузнеца мастерства уровня высокого, и, уж тем более, от себя. Но этот меч был,…если правильно выразиться — моим. Бывает так, что в мире есть идеалы представительные, но все же предложи их тебе, ты отвергнешь их; возможно не задумываясь, а возможно со скребем в сердце, но все же отвергнешь всякое предложение, лишь только потому, что эта вещь в руке твоей — твоя и сделана тобой. К тому же, он делает то, что от него требуется — рубит, режет и колит. Еще раз покрутил его в руке, как бы примеряясь, и одобрительно кивнул в знак удовлетворенности.