Самат Бейсембаев – Изнанка. Том 2 (страница 16)

— Зачем он тебе? — вдруг задал свой вопрос кузнец, до того молча наблюдавший.

— Чтобы не бежать от проблем, — посмотрел я ему в глаза, и взглядом этим внушил ему мысль, что далее объяснений не последует.

И перед тем как покинуть его:

— И еще, — сделал я строгие глаза, — никому об этом ни слова.

Орудие есть, теперь нужно наращивать мастерство с этим самым орудием, что я и делал теперь каждый рассвет, уходя вглубь леса.

— Прекрати прятаться. Выходи. Я тебя услышал, — крикнул я, казалось бы, в пустоту, но потом оттуда показалась милое личико, смущенно пряча глаза.

— Я заметила, что ты покидаешь дом на рассвете, и мне стало любопытно, — ковыряя глазами свои ступни, оправдывалась Ильворния.

— Я думал, ты еще спишь в это время.

— Я и спала… обычно спала, — и чуть набравшись смелости или, быть может, присущей ей детской беззаботности, которой она еще не совсем была лишена, спросила, — а что ты тут делаешь? И зачем тебе это? — кивнула она на меч в моей руке.

— Тренируюсь.

— Зачем?

— Чтобы держать себя в форме, — ответил я.

— А для чего? — осмелела она, видя, что я продолжаю отвечать.

— Ильворния.

— Прости, — снова она начала буравить глазами свои ноги.

— Нет, нет, — ретировался я, боясь показаться грубым, — я не ставил тебе упрек. Мне просто…я не знаю, как ответить. Тренируюсь и все. Мне это нравится.

— А ты убивал людей? — задала она неожиданный вопрос, чем ввела меня в некое замешательство.

— Убивал, — все же ответил я, — но все они были плохими и заслуживали смерти.

— Если даже заслужили, то почему ты решил, что можешь исполнять приговор? — посмотрела она на меня серьёзно.

Я не нашелся, что ответить и только стоял, не в силах придумать что-то вразумительное. Не может же быть так, что я был не прав в действиях своих. Наконец…

— Но кто-то же должен.

— Но почему ты?

— Потому что я могу. Они, злые люди, стали таковыми не от природы своей, хотя есть среди них такие, а от чувства. Именно чувства безнаказанности дало им, по их мнению, право вершить зло и считать это стечение правым.

— Почему люди такие? Почему эти люди приходят и причиняют нам зло? Ведь если бы относились друг-другу хорошо, то и не пришлось бы отнимать — всем бы всего хватило.

— К сожалению…, - оборвался я на полуслове, потому что хотел сохранить в ней ту детскую наивную веру в лучшее.

— Значит ты скоро уйдешь от нас, — произнесла она, пытаясь скрыть грусть, подступившую в голосе.

— Что? Нет, я вас не оставлю. Почему ты так решила?

— Ты обязательно уйдешь, потому что думаешь, что один только ты способен помогать другим и вершить, как ты это называешь, справедливость. Ведь так ты это называешь? Я слышу это в твоих словах.

Я замолчал на добрую минуту, не в силах собраться с мыслями. Занявшись внутри, обнаружил правдивость ее слов, и не сразу смог понять момента, когда со мною такое прилучилось. Жизнь там — с ошейником, — оставила свою борозду шрама на моем восприятии мира и теперь я уже сам не знал, кто я и чего точно от себя хочу. Помогать людям? Так всех не спасешь. Спаситель ли я? Это тоже вопрос с неясным ответом. Но всего больше в случившемся меня поразило ее проницательность, потому, как даже я сам не мог распознать всего этого в себе, и только после ее слов, близкое к осознанию состояние пришло ко мне. В этом хрупком, казалось бы, еще совсем юном человечке сидит зрелый, проницательный человек, способный своими глазами увидеть во мне самом больше, чем я. И как говорил я ранее, главное, что я обнаружил в себе подобный недуг, и теперь смогу излечиться. Я взглянул на нее с благодарностью и некою нежностью, и остановился в думах: что же ей ответить, чтобы и не выглядеть совсем уж лукаво, и в то же время вселить в ее, несомненно, достойнейшее сердце спокойствие?

— Ильворния, обещаю, слышишь меня, я обещаю тебе, что никогда не покину тебя, и буду защищать тебя, покуда бьется мое сердце, — внезапно вырвались из меня слова, которые я не предполагал говорить, но порыв сиюминутный пришедший ко мне вдруг и в одночасье, вырвал из меня их тисками.

После этих слов в ее глазах проскользнули блики от накативших слез, и она бросилась ко мне, крепко обняв.

— Я принимаю твое обещание и буду держать его у себя, — произнесла она и еще крепче прижала к себе. Так мы и простояли несколько минут, пока не пришло время возвращаться.

Ее слова, казалось, с которыми я разобрался, засели во мне и грызли, словно червь, никак не уходя. Как из того юноши, отказывавшийся от какой-либо мысли, даже просто допуска этой мысли, убивать и сеять смерть, перешедший от того состояния до состояния, когда жизнь человеческая стоила лишь небольшого усилия взмаха меча — я, при всем усердии, ответить не мог. Раз за разом вспоминаю тот первый бой на арене и с каким ужасом я смотрел на тело поверженного мной, и раз за разом возвращаюсь к нынешнему мне и также прихожу в ужас, только на этот раз отличимый. Одним словом — зверь. Или же нет? Нет, нет, и еще раз нет: я — человек, и к другим…и к другим…

— Да кто же я такой? — задал я вопрос в пустоту, и, само собой, ничего не услышал в ответ.

День, и последующий за этим днем день я предавался меланхолии, не в силах отбросить в сторону или хотя бы задвинуть на время. Не найдя вразумительного ответа, решил, что помочь мне должен кто-то другой, поэтому, логично рассудив, ступил за порог того, от кого дед наказал держаться подальше.

— Что ты так смотришь странно? — уперла она кулачки к бедрам.

— Да…я…

— Ожидал увидеть что-то другое?

— Да.

— И что же? — скривила она бровь.

— Ну…там…когти зверей, отрубленные головы кур, полутемное помещение, странные запахи, — начал я перечислять.

— Человеческие кости, — завершила она, — ты что, дурень, совсем головой тронулся? Ты где такого сумасбродства нахватался?

Что еще я должен был подумать и представить, когда дед все уши прожужжал о том, какая она ведьма? Стушевавшись под ее недобрым взглядом, я, одолеваемый под этим натиском сомнениями, поспешил ретироваться поскорее, но был остановлен вопросом.

— Ты зачем заходил-то? — толика снисхождения и доброты подступили в ее голосе.

Только это было мне нужно, как облегчение спустилось ко мне, как туман по холмам, и я, осмелев, ответил на ее вопрос.

— В последнее время меня начали одолевать дурные мысли и вопросы: я запутался. Думал, быть может, найду у вас ответы.

— И с чего ты решил, что я тебе дам ответы на такие вопросы?

— Ну…это…

— Ты что ведьмой меня какой-то считаешь?

— Нет, нет, не считаю. Просто…, - начал мяться я, пытаясь скрыть мысли. Лгать не хотелось, правду говорить боялся. Поэтому и стоял, как истукан, не в силах найтись с ответом.

— Да расслабься. Шутила я над тобой, — легко улыбнулась она. — Пошли, — бросила приглашение и удалилась в дальнюю комнату.

Сначала приминаясь с ноги на ногу, а затем медленным шагом ступая за ней, я пересек порог следующей комнаты. Сквозь широкое, распахнутое окно пробивались лучи солнца, озаряя все вокруг. Это было жилое помещение, судя по тому, что мне открылось: в углу стояло что-то наподобие тахты, пару стульев изрядно потрепанных, под потолком висели кустики, похожие на пряные травы. В другом углу, где печка расположилась небольшая кухня с подвешенными на прибитых гвоздях кастрюлями и сковородками, где как раз сейчас она и суетилась — кипятила воду.

— Вот, — налила она в деревянную кружку мне кипятка, — из моих личных запасов.

Я взял в руки горячую посуду и ощутил так знакомый, давно позабытый аромат. Медленно, чтобы не обжечься сделал небольшой глоток, слегка пригубив его и глаза сами закрылись, погрузившись в экстаз. Чай — я так давно его не пил, что и позабыл о нем. Этот вкус и аромат сразу дали о себе знать, вытащив из воспоминаний мысли о доме.

— Я вижу, ты знаток, — мягко улыбнулась она. — А ты с сюрпризами. Эти деревенщины не понимают чуда этого напитка. Только перевела на них пару щепоток почем зря. Ну, а теперь рассказывай, что у тебя там?

Вся эта ситуация слегка выглядела комично: сидят друг напротив друга берсеркер и ведьма и ведут разговор о внутренних проблемах первого. Будто бы пришел к психотерапевту. При этом я немного замялся, не потому что не доверял ей как-либо или что-то в этом роде, а просто потому, что не умел я раскрываться перед едва знакомыми людьми. Тяжело мне это даётся. Но все же хватит валять дурака. Я сам сюда пришел — значит и должен это сделать.

— Не знаю с чего начать и как начать, — сделал я паузу, при которой она не вымолвила ни слова, ни звука, терпеливо ожидая. — Во мне будто бы сидят две личности, одну из которых я пытаюсь выбросить…пытаюсь побороть. Она делает плохие поступки, причиняя боль другим. Между тем, я не совсем против…я…даже порой хочу быть таковым. Я не знаю…не знаю.

— Когда не знаешь с чего начать — начни с начала, — пожала она плечами.

— Сказать проще, чем сделать.

— Вот и нашли мы первую проблему в тебе: ты слишком все нагнетаешь и усложняешь.

— Вы это поняли всего лишь по нескольким фразам? И, тем более, вы ошибаетесь, — недоверие выскользнуло из меня.

— Ну, если не права, то это хорошо. Только радует. Ладно, признаю: поторопилась я. Прости меня, — руки развелись в стороны. — Продолжи, пожалуйста, где остановились, будь добр.

Столь полюсное ее поведение немного стеснило меня, введя в замешательство. Я прихожу, пытаясь обнажить свои проблемы, а встречаю лишь легкомыслие. Это, откровенно говоря, раздражало, и в то же время ее легкое поведение внушало… Я даже не могу это определить подходящим словом, но мне становилось легче. Будто бы и в правду мои трудности являются трудностями лишь в моей голове.