Саманта Кристи – Черные розы (страница 24)

– Это был автограф, Пайпер. Не номер телефона. Чтобы успокоить мальчика, я рассказывал ему про футбол. Выяснилось, что его папа – фанат, поэтому он спросил у мамы, можно ли ему попросить у меня автограф.

– Автограф?

Мейсон пожимает плечами – это медленное грациозное движение мускулистым плечом.

Я закрываю глаза и качаю головой:

– Прости. Ты вообще-то был очень добр ко мне, особенно учитывая все, что я тебе наговорила. Но как ты можешь быть уверен, что никогда таким не станешь? Ты ведь только недавно стал знаменитым. Что произойдет, если ты войдешь в стартовый состав? Что произойдет, когда женщины начнут на тебя вешаться каждый раз, когда ты выходишь из дома? Что произойдет, если ты захочешь одну из них, но она решит, что она тебя не хочет? Ты просто возьмешь то, что хочешь, Мейсон?

Он отодвигает наполовину полную тарелку в сторону – кажется, у него пропал аппетит. Он выливает остатки вина в свой бокал и выпивает его одним длинным глотком.

– Нет, Пайпер. Я не собираюсь брать то, что хочу. Но я готов за это сражаться. Вот этим-то я и отличаюсь от мужчин из твоего прошлого.

– Ты ничего обо мне не знаешь, – огрызаюсь я и бросаю на него злобный взгляд.

Мейсон хмурится, и я понимаю, что он жалеет о своих словах так же, как я – о своих.

– Ты права, не знаю. Но я бы хотел узнать. Надеюсь, ты дашь мне шанс узнать тебя получше. А теперь ешь свой сэндвич, а то совсем отощаешь. Готов поспорить, что ты сегодня пробежала больше, чем следовало бы. Разве я не прав? Сколько ты пробежала? Пять километров? Шесть?

Я пожимаю плечами:

– Десять.

Мейсон смеется:

– Вот видишь, я уже немало о тебе знаю. Я знал, что ты ни за что не станешь придерживаться правил восстановления после марафона.

Все оставшееся время за ужином мы говорим о беге. Это безопасная тема. Я рассказываю Мейсону про марафоны, которые пробежала в прошлом году в Амстердаме и Берлине. Рассказываю, как Чарли заинтересовала меня бегом еще в старших классах школы. Я даже показываю ему несколько фотографий на телефоне.

– Это, должно быть, Чарли, – говорит Мейсон.

– Эта фотография сделана в Австрии за день до того, как она сломала ногу. Через неделю мы должны были идти в горы, но, как ты понимаешь, не смогли.

– На твоих фотографиях совсем нет мужчин, – замечает Мейсон после того, как пролистал мою галерею. – Означает ли это, что у меня нет соперников с ужасно сексуальными акцентами?

Я качаю головой:

– Я не хожу на свидания, забыл?

Мейсон смеется:

– Я тоже. До сегодняшнего дня. Вообще-то это мое первое свидание после рождения Хейли.

Я открываю рот от недоверия и изумления:

– Ты не был на свидании почти два года?!

Мейсон прищуривается так, словно высчитывает что-то в уме:

– Строго говоря, чуть более двух лет. С тех пор как Кэссиди объявилась у меня беременной.

– Как это вообще возможно? Я не знаю ни одного парня, который мог бы так долго обходиться без… э-э-э… без свиданий.

Я чувствую, как по моему лицу проходит еще одна волна жара. Хм… интересно, я еще когда-нибудь краснела столько же раз за один вечер? Вряд ли.

Я отпиваю воды из бутылки, чтобы немного остыть.

– Я же тебе сказал, Пайпер, что я не такой, как большинство парней. Я на сто процентов посвятил себя дочери.

Он поднимает вверх ладонь и внимательно ее разглядывает.

– И, как выяснилось, своей левой руке.

В очень неподобающей для леди манере, от смеха я выплевываю воду. Мейсон хихикает и вытирает капли с экрана моего телефона. Прежде чем отдать телефон мне, он еще раз смотрит на фотографию.

– Чарли – просто копия своей матери, – говорит он, глядя на снимок: на нем Чарли на костылях, нога у нее в голубом гипсе, а я поддерживаю ее, пока мы позируем на фоне горнолыжного склона, на котором она сломала ногу. У Чарли рыжие волосы. Ее длинные волнистые волосы – просто копия знаменитой когда-то актрисы, которую я со временем стала презирать.

– Я видел ее маму в кино, когда был маленьким, – говорит Мейсон. – Она права в том, что Чарли украла ее красоту. Она сногсшибательна.

Никогда прежде я не ревновала к Чарли. Да, из нас двоих она всегда была красивее. Перед ней заискивали мужчины. Она была высокой загадочной рыжеволосой девушкой, которую они вели к себе, пока ее неуклюжая соседка спала в одиночестве дома. Но сейчас, несмотря на то что я всегда чувствовала лишь облегчение от того, что Чарли привлекала к себе все внимание, я испытываю незнакомое мне чувство. Оно похоже на поражение.

– Да. Она очень красивая, правда?

– Да, конечно.

Мейсон тянется ко мне через стол и протягивает руку к моему рту. Я напрягаюсь, когда его пальцы прикасаются к моим губам. От его нежного прикосновения сердце у меня начинает бешено биться, и я перестаю дышать. Он проводит большим пальцем по моей нижней губе, потом отводит руку и показывает мне соус для барбекю, который он стер. Он кладет большой палец в рот и слизывает с него соус. Я чуть не падаю со стула. Думаю, это самая эротичная вещь, которую мужчина когда-либо делал на моих глазах. С другой стороны, я никогда не считала мужчин сексуальными. До этого момента. До Мейсона.

– Но она и в подметки не годится тебе, Пайпер. Ты прекрасна, тебе это известно?

Прежде чем я успеваю возразить или хотя бы покраснеть, появляется метрдотель с бутылкой шампанского и тарелочкой тирамису, в которое воткнута горящая свечка. Он громогласно поздравляет меня с днем рождения, и посетители за несколькими соседними столиками аплодируют, когда он открывает шампанское и наливает нам по бокалу дорогого брюта.

Меня, кажется, сейчас вырвет прямо тут, на глазах у Мейсона, в этом фешенебельном ресторане, в котором по запросу подают барбекю. Я достаю из сумочки бутылку с водой и делаю большой глоток.

– Я… м-м-м… – Я вожусь с бутылкой и нервно оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что на нас больше никто не смотрит. Потом отодвигаю от себя изысканный десерт. – Мейсон, я не праздную свой день рождения. Откуда ты вообще о нем узнал?

– Ну как можно не праздновать свой день рождения? По крайней мере, пока тебе не стукнет пятьдесят и ты не захочешь жить в отрицании? – смеется он.

– Я не праздную, – отвечаю я с убежденностью серийного убийцы.

Между бровями у него появляется морщинка:

– Но почему?

Повисает долгая пауза, и я чувствую, что он понимает, что я судорожно ищу подходящий ответ. Шестеренки быстро крутятся у меня в голове. Я делаю глубокий выдох, чтобы выиграть время.

– Я просто считаю, что не стоит праздновать тот факт, что мы умираем. Ты же знаешь, что в ту минуту, когда мы рождаемся, мы начинаем умирать, да? Мы в буквальном смысле рождаемся, чтобы умереть. Никакой другой определенности в нашей жизни нет. И каждое празднование дня рождения лишь напоминает, что мы стали ближе к смерти.

Пока я говорю, Мейсон внимательно наблюдает за мной. Интересно, он замечает, что мои глаза сейчас рассказывают совсем другую историю? Он верит всей той фигне, которую я только что выпалила?

– Значит, ты из тех, кто считает, что стакан наполовину пуст?

– Нет, я реалистка, – возражаю я. – А теперь скажи, какую из моих сестер я должна убить?

– Никакую. Это я виноват. – Он кивает на мой телефон: – Пока ты была в туалете, тебе пришла эсэмэс. Я знаю, что нельзя было этого делать, но когда я его прочел и увидел, что Чарли поздравляет тебя с днем рождения, я не смог ничего не сделать по этому поводу. Я не копался в твоем телефоне, Пайпер. Клянусь, что просто увидел сообщение на экране, когда оно пришло. Извини, пожалуйста.

Его глаза полны сожаления и просят меня о прощении. Я пытаюсь посмотреть на это с его точки зрения. Я понимаю, что большинство людей празднуют свой день рождения и что Мейсон, наверное, просто решил, что я не хотела на него давить. Я решаю, что это еще один благородный поступок, который он хотел для меня совершить.

Он и понятия не имеет. Понятия не имеет о том, что за последние четыре года я так напивалась, что чуть не оказывалась в больнице. Не потому, что праздновала, а потому, что пыталась забыть. Забыть худший день в моей жизни. Забыть невообразимую боль от потери части себя, которой уже не вернуть. Забыть тот день, когда я перестала жить.

Глаза Мейсона полны сострадания.

– Ладно, значит, никакого дня рождения.

Он наклоняется, задувает свечу и вытаскивает ее из десерта. Потом берет мой бокал с шампанским и протягивает его мне.

– Тогда за нас! За то, что мы пробежали Бостонский марафон! Это выдающееся достижение, доступное лишь немногим избранным.

Как ему удается вытащить меня из глубин отвращения к самой себе, для меня остается загадкой, но при этих словах я едва заметно улыбаюсь и беру бокал у него из рук.

– За тебя! Благодаря тебе я смогла добежать до финиша.

Мы чокаемся и пьем. Я выпиваю весь бокал за три быстрых глотка. Мейсон смеется:

– Ага, так вот какой напиток тебе по душе. Чрезмерно дорогое шампанское.

Он наливает мне еще бокал. Глядя на пенящуюся жидкость в бокале, я напоминаю себе о том, что произошло в последний раз, когда я слишком много выпила в присутствии Мейсона. Все кончилось тем, что я запаниковала и ударила парковщика. Я клянусь, что ограничусь двумя бокалами – этого достаточно, чтобы расслабиться и наслаждаться вечером, к организации которого Мейсон приложил столько усилий.

– Давай. – Он берет на вилку немного тирамису и протягивает мне. – Жалко будет выбросить этот десерт, который ни по форме, ни по содержанию даже отдаленно не напоминает именинный пирог. Я вообще не понял, зачем они его принесли. Ну какой идиот подает тирамису на день рождения? Очевидно же, что этот десерт означает «Я пробежал марафон».