Sam Blackthorn – Последний апофеоз (страница 3)
Честность – плохая бизнес‑стратегия.
Я делаю шаг в сторону. За моей спиной, будто вырастающая из темноты, возникает высокая стойка, на которой висят Маски. Одна – уже чуть выдвинута вперёд, словно сама тянется к ней.
Маска силы.
Она чёрная, матовая, с острыми скуловыми линиями и стянутым “нитями” ртом. В глазницах – узкие прорези, смотрящие вперёд, не по сторонам. На лбу – лёгкий рельеф в форме короны, но не явной, скорее намёка: “я здесь лидер”. Щёки Маски как будто покрыты микротрещинами – следы тех раз, когда плакать было нельзя, но приходилось стискивать зубы.
Аделина смотрит на неё. Взгляд – как к зеркалу, в котором, наконец, отражается то, что она сама о себе знает: она сильная. Сильная до самоуничтожения.
– Это шутка? – голос становится чуть тише. – Я что, по‑вашему, играю?
Внутри неё шевелится ужас:
Но ужас мгновенно заворачивается в привычную упаковку: сарказм, раздражение, контроль.
– Вы играете лучше многих, кто здесь был, – вежливо отвечаю я. – Но наш Театр специализируется как раз на таких случаях.
Я склоняюсь, будто шепчу ей по секрету:
– Настоящая сила не нуждается в Маске “сильной женщины”. А у вас пока всё наоборот.
Она тянется к Маске, и в этот момент её рука чуть дрожит. Совсем чуть‑чуть, но Театр это замечает. Маска ласково подаётся навстречу, как животное, уже узнавшее своего хозяина.
Контакт состоялся.
3. Томас: мужчина, которому выгодно проигрывать.
Когда дверь открывается во второй раз, Театр вздыхает тяжелее.
В проём сначала вваливается воздух из другого мира – пахнущий дождём, дешевым табаком, аптекой и старым лифтом, застрявшим между этажами. Потом появляется мужчина. Он стоит на пороге, как на границе, за которую его всегда кто‑то заталкивал.
Его зовут Томас Левин. Фамилия, которой обычно подписывают жалобы и заявления, а не книги или открытые письма. Лет сорок с небольшим, но он умудрился состариться так, словно ему то тридцать нескончаемых, то пятьдесят затянувшихся: располневшая талия, сутулые плечи, немного вздыбленные волосы, как у человека, который часто трёт голову руками.
На нём мятый, недорогой пиджак, купленный когда‑то “на собеседование” и так и застрявший в гардеробе на годы. Рубашка выбивается из брюк, верхняя пуговица расстёгнута. Обувь стоптана неровно: правая сильнее левой – привычка больше опираться на одну сторону. Лицо… лицо можно увидеть во многих очередях к терапевту.
Томас – человек, в чьих глазах всегда есть оправдание.
Карие, немного выцветшие, с красными прожилками. Под глазами – тени таксиста, который слишком долго крутился по ночному городу. Губы крепко сжаты, но не от решимости, а от привычки сдерживать жалобу.
Он делает шаг внутрь и сразу же оборачивается, проверяя, не закроется ли дверь. Она мягко захлопывается сама. Лицо двери усмехается.
– Я… наверное, ошибся, – бормочет он. – Мне сказали… – Он замолкает. Ему действительно кто‑то
Я, подходя чуть ближе, стараюсь не звонить колокольчиками слишком громко – такие, как Томас, пугаются резкой радости.
– Вы пришли по адресу, мистер Левин. Театр Масок. Ваше место давно забронировано. Садиться в проходы не придётся.
Он смотрит на меня с растерянной обидой.
– Я же… Я не актёр. У меня нет… – он ищет слово, и оно, разумеется, не находится. – Я просто… Я всегда хотел нормально жить. Это не я… – Он замолкает, заметив афишу за моей спиной.
На ней – крупными буквами:
“ПРЕМЬЕРА: ЖЕРТВА ОБСТОЯТЕЛЬСТВ”
И ниже, мелким:
В главной роли: тот, кто всегда “не успел”, “не смог”, “не его вина”.
На лице Томаса проступает болезненное узнавание.
Внутри у него – целый архив незапущенных дел: не написанная диссертация, не открытый бизнес, не уехавший “когда‑нибудь” в другую страну. У каждого провала есть обстоятельства: мать заболела, начальник не оценил, жена давила, дети появились, кризис, пандемия, курс валюты. Каждый раз он уступал, отступал, откладывал, а потом сторожил свою боль как единственное, что у него точно есть.
– Это… обидно, – наконец выдавливает он.
Но обида – его привычный свитер. В нём комфортно.
– Зато правдиво, – вздыхаю я. – Но у нас, знаете, честность – основной жанр. Без неё Маски не падают.
Маска для Томаса уже ждёт на своей перекладине.
Она серая, как асфальт после дождя. Гладкая, без острых углов, словно всё в ней сглажено, вытесано объяснениями. Глазницы широкие, но опущенные вниз, как у замученного святого на плохой иконе. По краям – тонкие, почти невидимые трещинки, уходящие вглубь: следы всех тех “я бы смог, но…”, которые он повторял годами.
В области рта – лёгкий рельеф, напоминающий кляп. Не настоящий, конечно. Просто намёк: когда ты носишь эту Маску, твой голос звучит тише, чем голоса всех других.
Томас смотрит на неё, и в его взгляде возникает то странное облегчение, которое испытывают люди, когда им наконец дают диагноз. Больно, но можно вздохнуть: “значит, я не просто ленивый/слабый – у меня вот это”.
– Я… не хотел быть таким, – шепчет он, почти не к нам, а вглубь себя. – Просто так вышло.
– Просто так здесь не выходит ничего, – мягко поправляю я. – Но у вас будет шанс сыграть иначе. Если вы согласитесь надеть её.
Он хмурится.
– А если… если я не надену? – спрашивает вдруг, и в этом вопросе – крошечный зачаток ответственности. Дикая, непривычная мысль:
Я развожу руками.
– Тогда спектакль не начнётся. Вы останетесь в фойе. Вечно. В ожидании, что кто‑то придёт и всё за вас разрулит. Мы это уже видели, признаюсь, шоу скучное.
Томас сглатывает. Это звучит слишком похоже на его реальную жизнь, чтобы он позволил себе оставаться здесь навсегда. Парадокс: чтобы продолжать быть Жертвой, ему нужно стать чуть‑чуть активным и согласиться на роль. Что, впрочем, он делает с привычным вздохом.
– Ладно. Наверное, так надо. Так судьба решила, – говорит он, и на слове “судьба” Маска на стойке чуть дрожит от удовольствия.
Она нашла шею, на которую сядет.
4. Лиам: бунт, который боится тишины
Третьим Театр всегда оставляет того, кто громче всех.
Дверь на этот раз не просто открывается – её распахивают ногой. В фойе вваливается шум: музыка из наушников, быстрый, сбивчивый стук подошв, запах дешёвого лака для волос, энергетика, пот, жвачка с привкусом мятной агрессии.
– Офигенное место, – бросает он с порога. – Типа квест? Иммерсивка? Кто тут главный?
Его зовут Лиам Крайт. Имя, которое он когда‑то сам себе выбрал, потому что родное “Леон Крайнов” казалось ему слишком “домашним” и “тупым”. Лиам звучит, как никнейм, как персонаж игры, как кто угодно, только не тот мальчишка из панельки на окраине с матерью‑медсестрой и отцом, который иногда звонит бухой из другого города.
Ему семнадцать, максимум восемнадцать. Худой, жилистый, с тем типом подростковой фигуры, которая напоминает натянутую тетиву: не ясно, выстрелит или лопнет. Волосы выкрашены в грязно‑синеватый цвет, отросшие корни выдают природную темноту. В ушах – раздутые тоннели. В носу – кольцо. На шее – чокер с металлическим кольцом. На руках – маркерные надписи, часть из которых уже смазалась, часть написана поверх старых.
Одежда – протест как он есть. Чёрная толстовка с белой надписью “NO GODS NO MASTERS”, порванные на коленях джинсы, тяжёлые берцы с не до конца завязанными шнурками. На рюкзаке – нашивки с названиями групп и слоганами, половину из которых он на самом деле не слушает – взял у кого‑то образ вместе с музыкой.
Лиам смотрит на меня с насмешкой.
– Ну, ясно. Маскарад. Типа, “все мы играем роли”, да? – Он карикатурно расправляет плечи. – Я это всё видел, лекторий по психологии, видосы на ютубе. Сейчас вы, типа, скажете, что я “бунтую, потому что боюсь быть собой”. Давайте, удивите.
Он говорит громко. Слишком громко. Слова выстреливают, как петарды.
Это не уверенность. Это заглушка. Стоит ему замолчать – и поднимается такой гул внутренней тревоги, что проще продолжать кричать.
– Ошибаетесь, – спокойно говорю я. – Я скажу, что вы бунтуете, потому что боитесь быть обычным. А это не совсем одно и то же.
Он фыркает, закатывает глаза.
– Да все вы одно и то же говорите. Учителя, мать, этот её… – он сжимает челюсть. – Психолог. “Ты не такой, ты просто хочешь внимания”. Как будто они там, сука, были.
Театр любит таких. Не за дерзость, нет. За хрупкость под ней. Под всеми надписями на толстовке, под тоннелями и проколами – маленький, до боли скучный страх: “я ничем не отличаюсь”. В классе он когда‑то был “тихим ботаником”, потом – “странным”. Пока однажды он не понял, что странность можно использовать как оружие. И начал.
– Здесь вам не будут говорить, что вы просто хотите внимания, – обещаю я честно. – Здесь вам дадут его сполна. Целый зал. Целый Театр. Вы – главный бунтарь собственного спектакля.
Лиам прищуривается. Его цепляет слово “главный”.