Sam Blackthorn – Последний апофеоз (страница 5)

– Дамы и господа, – говорю я, уже оборачиваясь к коридору, ведущему к сцене. – Ваши ряды, ваши декорации, ваши старые диалоги ждут вас.

Я поднимаю руку, и двери залов сами приоткрываются, выпуская полосы света: холодного офисного, тусклого кухонного, мигающего школьного.

– Добро пожаловать на представление, где вы – и зрители, и актёры.

Колокольчики на моём колпаке звенят, как микроскопический занавес.

– Первая часть: “Зрители и актёры”.

Прошу занять свои места.

И они идут.

Каждый – в свою декорацию.

Каждый – в свою давно написанную пьесу, которая сегодня впервые будет сыграна без скидок на обстоятельства.

Театр затягивает их внутрь, а я, Шут, шагаю следом, готовясь к тому, что в этот раз Маски будут сниматься хуже, чем когда‑либо. Или не захотят сниматься совсем.

Но это – уже следующая сцена.

Глава 1. Аделина. Женщина, у которой нет права сесть.

Когда Маска касается её кожи, Аделина ожидает чего‑то эффектного: вспышки, провала, по крайней мере, ощущения “я – не я”.

Ничего подобного не происходит.

Сначала – просто холод. Как от металлической ручки двери зимой, к которой притрагиваешься слишком уверенно. Потом – мягкое, неприятно интимное тепло. Маска буквально примеряет её лицо: подгоняет прорези по глазам, повторяет линию скул, обнимает подбородок.

Аделина хочет задать вопрос, но рот на долю секунды не слушается.

Паника поднимается с живота к горлу, но встречает знакомый заслон: “Соберись”.

Маска подстраивается под это “соберись”.

И замыкается.

Мир дрожит – и перестраивается.

***

Она стоит в своём офисе.

Не “похоже на офис”, не “сцена с декорациями”, а в ЕЁ офисе. Та же панорамная стена окон, за которыми – город, застрявший в бесконечном вечере: небоскрёбы, огни, стеклянные коробки соседних компаний. Та же мебель: тяжёлый стол из тёмного дерева, идеально выровненные стопки папок, два монитора, ноутбук, телефон с мигающей красной лампочкой – кто‑то опять ждёт её решения.

На кожаном кресле – пиджак.

На подлокотнике – чашка с уже остывшим кофе.

На подоконнике – детский рисунок: корявое солнце и два человечка, один выше другого. На большом – подписано неровно: “МАМА”.

Аделина делает вдох. Воздух пахнет привычным: смесью кондиционера, бумаги, кофе и чужих ожиданий. Маска не мешает – наоборот, будто помогает собраться. Внутри головы выстраивается тот знакомый внутренний чек‑лист:

Почта → совещание в девять → созвон с партнёрами → отчет по кварталу → школа дочки → маме позвонить → себе некогда.

– Вы опоздали, – говорит голос за спиной.

Она оборачивается.

У окна стоит её заместитель – высокий мужчина в сорочке с закатанными рукавами. Вроде бы расслабленный, но подбородок выдаёт скрытую обиду. Его зовут Глен, и в реальности у него всегда было то странное выражение лица: смесь уважения и тайного ожидания момента, когда она оступится.

Сейчас оно – чуть резче.

– У нас в девять был созвон со шведами. Вы не вышли на связь. Они… недовольны, – произносит он с тем самым тоном, которым обычно говорила ОНА.

– Я… – Аделина автоматически тянется к телефону. Экран мёртв: там нет ни времени, ни календаря, только бесконечное уведомление: “Ожидается ваше решение”.

Сколько решений может вынести один человек, прежде чем перестанет существовать сам?

Мы привыкли говорить “я отвечаю за всё”, как о медали. Но каждое “за всё” – это камень, который мы кладём себе на грудь. В какой‑то момент грудная клетка перестаёт подниматься.

– Со шведами поговорю я, – Глен чуть щурится. – Вопрос в другом: мы сейчас снова будем тушить пожар, который вы же и устроили, или будем наконец строить систему?

Это – не из её реальности.

Так он никогда не позволял себе так говорить.

Или… позволял, но она не слышала?

Маска неприятно сжимает скулы. В зрачках Аделины чуть меняется фокус: мир становится острее. Театр ненавязчиво подкручивает резкость.

– Устроили? – она произносит это спокойно, тем голосом, которым обычно обрубала ненужные обсуждения. – Напомните, Глен, кто подписал те контракты, которые вас сейчас кормят?

Он пожимает плечами.

– Не вопрос, Ада. Никто не спорит, вы – локомотив. Вопрос в том, что вы никогда не останавливаетесь. Вы таскаете на себе вагоны, которые давно пора было отцепить. – Он кивает на стол, на котором пачка папок угрожающе накреняется. – И требуете от нас того же. Может, пора… пересмотреть формат?

В её реальности начальники такое не предлагают подчинённым.

Здесь – предлагают.

Театр любит выкручивать самые неудобные реплики наружу.

Она слышит сквозь его слова другое: “может, ты перестанешь держать всех за заложников своего контроля?”.

Маска чуть вибрирует, будто реагируя на внутренний укол.

– Если вы хотите уволиться, говорите прямо, – сухо отвечает она. – Я не держу.

Это ложь.

Она держит всех: партнёров, сотрудников, клиентов, бывших мужей, мать, дочь – длинными нитями обязательств и незаменимости. Если признать, что кто‑то может уйти, не обрушив мир, придётся признать, что и её уход не станет катастрофой. А тогда – зачем она вообще столько лет тащит?

Театр не вмешивается. Он просто усиливает то, что есть.

Телефон снова мигает: “Ожидается ваше решение”.

– Ладно, – вздыхает Глен. – Я сам разрулю. Как обычно. – И уходит, но на долю секунды в его взгляде мелькает усталость человека, который давно понял: она оставит ему только то, что можно будет потом обвинить.

Дверь кабинета закрывается.

Тишина.

Аделина остаётся одна.

“Это сон, – решает она. – Или какая‑то психодрама. Мне нужно включиться, отыграть – и всё закончится”.

Она садится за стол, открывает ноутбук.

Письма – как белый шум. Все с одной и той же просьбой: “Аделина, посмотрите”, “Аделина, без вас не решить”, “Аделина, только вы можете”. Они сливаются в одну бесконечную мантру: “без тебя мир развалится”.

Маска силы греется. Ей приятно.

Где‑то на краю монитора мигает другое уведомление:

“Школа. Родительское собрание в 19:00”.

Рука Аделины тянется к календарю – рефлекторно, чтобы понять: куда впихнуть. Ячейки забиты: “совет директоров”, “перелёт”, “проект Х”, “физио для мамы”. Нету ни свободного блока, ни слова “отдых”. Есть только узкие прослойки между делами, которые в её голове называются не “моё время”, а “резерв под форс‑мажор”.