Sam Blackthorn – Последний апофеоз (страница 1)
Sam Blackthorn
Последний апофеоз
Пролог. Шут, который забыл своё настоящее лицо.
Говорят, человек рождается без маски.
Это, конечно, ложь. Просто первую называют лицом.
Я видел достаточно новоприбывших, чтобы знать: к моменту, когда они оказываются у Двери, их кожа уже давно привыкла к чему‑то лишнему. К чему‑то, что прикипело так плотно, что оставило следы давления на скулах, в уголках рта и в глазницах. Её снимают не здесь. Здесь мы лишь меняем одну на другую. Более честную, – как любит говорить Директор.
Если бы вы могли сейчас меня увидеть, вы бы, наверное, рассмеялись.
Я – Шут. Нет, не в переносном смысле. Не “паяц по жизни”, не “вечно шутящий, чтобы не плакать”. У меня есть колокольчики, натянутый рот в крике‑улыбке и белая кожа, которую не смыть никакой водой. Маска приросла ко мне так давно, что я уже не уверен, было ли у меня лицо до неё.
У меня есть имя, когда‑то было.
Где‑то в глубине, в том, что от меня осталось, оно шевелится, как забытое слово на кончике языка. Но Маске моё имя не нужно. Маска зовёт меня так, как удобно Театру – Шут, Поводырь, Комментатор. Голос между сценами.
Я сам пришёл сюда.
Это важно: я не был “заблудшей душой, случайно оказавшейся в междумирье”, как любят писать в дешёвых книжках. Я был обычным студентом психфака, который слишком гордо носил маску того, кто “всё про людей понимает”. Однажды я написал в курсовой работу о театре ролей, о том, как человек встраивается в чужие ожидания, как играет, чтобы его любили. Мне поставили высший балл. Я вышел из аудитории, в голове гудела фраза:
И Дверь сама открылась у меня на пути.
Она не выглядела мистически. Старая, деревянная, облупленная краска, латунная ручка в виде ухмыляющейся морды. Я решил, что это чья‑то удачная арт‑инсталляция в переходе. Нажал на ручку, посмеялся в телефон другу: “Смотри, театр абсурда для психологов” – и сделал шаг.
Шаги в такие места всегда делаются легко. Тяжело бывает возвращаться.
Внутри пахло пылью, свечным воском и чем‑то ещё – таким узнаваемым, как запах школьного коридора, в который не хочешь возвращаться, но иногда он снится. Я оказался в пустом фойе, где не было ни одного зеркала, зато было множество чёрных дверей и один огромный афишный стенд.
На афише значилось:
“ТЕАТР МАСОК, КОТОРЫЕ НЕ ХОТЯТ СНИМАТЬСЯ”
Сегодня: ПРЕМЬЕРА
Роли исполняют:
– ИДЕАЛЬНАЯ ДОЧЬ
– НЕДООЦЕНЁННЫЙ ГЕНИЙ
– СПАСАТЕЛЬ
– ЖЕРТВА
– ЦИНИК
– И ПРОЧИЕ, ПРОЧИЕ, ПРОЧИЕ…
Под списком, мелким шрифтом:
Все совпадения с вашей жизнью неслучайны.
Возврат билетов невозможен.
Я тогда ещё смеялся. Сфотографировал афишу, хотел выложить куда‑нибудь с подписью “нашёл свой факультет в чистом виде”. Но сеть не ловила; экран помутнел, будто телефон тоже вошёл в режим ожидания спектакля.
– Опоздали, – сказал кто‑то из тени.
Человек – по крайней мере, я тогда ещё думал, что это человек – вышел из полумрака. Высокий, в чёрном сюртуке, с лицом, которое будто нарисовали углём и тут же начали стирать. Я смотрел на него, старался запомнить черты – и забывал, как только отворачивался. Остался лишь голос – сухой, но не злой.
– На что опоздал? – спросил я, с тем самым студенческим нахальством, которым прикрывался от страха всего нового.
– На своё первое представление, – сказал он. – Но ничего. Наш Театр любит запоздалых. Пойдёмте, студент.
Я не удивился, что он знает, кто я. В Театре удивление уходит последним.
Дальше всё было просто. Чернота коридора, мягкий пол под ногами, шорох кулис, голоса за стенами. Он объяснял – нет, не объяснял, бросал фразы, как кости:
– У нас играют только свои жизни.
– Роль выдаётся по внутреннему запросу.
– Снять Маску можно в финале спектакля.
– Если вы всё сыграете честно.
Слово “честно” тогда ничего для меня не значило. Я был уверен, что честность – это просто называть вещи своими именами. Я ещё не знал, что иногда честнее всего молчать, а иногда – кричать так, что рвётся горло.
Меня привели в маленькую комнату без окон. В центре – высокий стул и одинокая вешалка. На ней висело нечто белое, округлое, с прорезями для глаз и рта. Никаких украшений, никакого грима. Лицо, собранное из общих черт.
– Ваша Маска, – сказал тот человек‑тень. – Профессиональный Наблюдатель. Тот, кто всегда “снаружи ситуации”. Удобная роль для будущего психолога, не так ли?
Меня кольнуло. Слишком точно.
Я подошёл ближе. Маска казалась лёгкой, как пластик, но когда я взял её в руки, она потянула вниз, словно свинец. Глаза в прорезях были пустыми.
– И что, я её просто надеваю? – спросил я, всё ещё надеясь, что это чья‑то сложная перформативная терапия.
– Конечно. Вы же этого хотели, когда шли сюда. Узнать правду о людях. О себе. Проиграть свои сценарии. – Он чуть склонил голову. – Театр – место для смелых.
Смелость.
В те годы я был влюблён в само слово. Я хотел быть смелым, хотел лезть туда, где страшно, чтобы потом рассказывать об этом студентам помладше. Так рождаются исследователи и идиоты. Иногда – в одном лице.
Я надел Маску.
Она не прилипла сразу. Сначала была прохладной, как керамика, потом стала тёплой. Я хотел спросить, как долго это продлится, но рот уже не слушался. Слова застревали между внутренней кожей и чужим ртом.
– Привыкнете, – сказал человек‑тень. – Первое действие начнётся через минуту. Сцены вашей жизни уже ждут вас. Вы будете смотреть. Наблюдать. Анализировать.
Он улыбнулся той стирающейся улыбкой, которой потом снился мне много лет.
– А в самом конце… если хватит честности… Маска упадёт.
Вы, наверное, ожидаете рассказа о моём спектакле.
Здесь вы его не получите.
Не потому, что я стыжусь сыгранного, – стыд для меня давно стал всего лишь оттенком старого грима. А потому, что этот Театр живёт правилами, которые не нарушает даже Шут: чужие спектакли не пересказывают. Их можно лишь подглядывать сквозь щели декораций, комментировать, подталкивать актёров, но не присваивать.
Скажу только одно: в финале Маска действительно упала.
На несколько секунд.
И я увидел своё лицо.
Оно оказалось не таким, как я воображал. Не героическим, не “пронзительным”, не “умным взглядом наблюдателя”. Обычное. Уставшее. Слишком живое, чтобы быть удобным. Там было слишком много вопросов и слишком мало готовых ответов, чтобы этот Театр позволил мне уйти.
– Вы нам нужны, – сказал тогда Директор, когда сцена опустела, а зал ещё гудел невидимыми аплодисментами. – Вы умеете видеть, как люди играют. Но главное – вы боитесь выйти на сцену сам. Прекрасная комбинация для Шута.
– Я не шут, – прохрипел я. Я ещё помнил, как ощущается собственное лицо: тёплое, влажное от слёз, подрагивающее.
– Ещё нет, – согласился он. – Но можно это исправить.
Новая Маска лежала на его ладони, как сердце, вынутое аккуратным хирургом. На этот раз – яркая, с контрастными линиями, вычерченным ртом в вечной улыбке, расширенными, карикатурно‑удивлёнными глазами.