Салли Пейдж – Книга начал (страница 54)

Подкрепившись порцией кофеина, Руфь оживляется снова.

– Итак, в качестве доказательства для начала я обрисую общую картину, а потом перейду к конкретным примерам, – объявляет она.

Когда Джо была еще маленькой, они с отцом провели не одно дождливое воскресенье (перед тем как отправиться загонять овец) за игрой в карты на пуговицы. «Всегда заходи с козырей», – учил ее отец. Это именно то, что делает сейчас Руфь.

– Я не раз видела, как умирают люди, – говорит викарий.

И Джо сразу понимает, что больше тут и сказать нечего. Сидящая перед ними маленькая женщина, в отличие от них с Малкольмом, много повидала в жизни и, что такое реальная смерть, знает не понаслышке. До сих пор Джо как-то не думала о том, что Руфь наверняка не раз и не два сидела возле постели умирающего, держала за руку человека, чьи дни, а может, даже минуты уже сочтены. И больше, чем кто бы то ни было, знает, о чем эти люди думали в последние мгновения своей жизни.

Руфь делает паузу, чтобы ее слова отстоялись в их головах, и спокойно переходит к конкретике. То есть к причинам, которые заставляют ее верить в то, что за время между собственной смертью и встречей в канун Рождества философ Карл Маркс и артист кабаре Лесли Хатчинсон успели измениться и теперь вспоминают о своих семьях с чувством глубокого раскаяния.

– Начну с Карла, – говорит она. – Я думаю, что на самом деле своих родных он искренне любил. Своей жене Женни он написал много любовных писем, и по ним можно смело судить, что горе, которое он испытал, потеряв детей, было неподдельным. Поэтому, несмотря на все его недостатки, на его вечную озабоченность собой и увлеченность идеями коммунизма, семья играла в его жизни большую роль. За ним постоянно следили агенты тайной полиции, и даже в их рапортах говорится о том, каким нежным и ласковым отцом он был со своими детьми, часами рассказывая им сказки.

Слушая ее, Малкольм кивает.

– Расскажите Джоанне о его отце, – подсказывает он.

Такое впечатление, что ему самому теперь хочется помочь Руфи выиграть пари.

– О, это очень интересно. – Одарив его теплой улыбкой, Руфь поворачивается к Джо. – С отцом у него отношения были ужасные, он даже не пришел на его похороны…

– Но когда умер сам Карл Маркс, – не выдерживает Малкольм, – выяснилось, что он всю жизнь носил в нагрудном кармане портрет отца.

– И этот портрет был погребен вместе с ним, – заканчивает Руфь.

– Ну а Хатч? – спрашивает Джо, теперь уже вполне убежденная в том, что Карл Маркс и в самом деле мог бродить по кладбищу и даже присаживаться на их скамью и размышлять о своих близких.

– Некоторые друзья Хатча обратили внимание на одну очень странную вещь. Где бы он временно ни останавливался, он всегда звонил своей жене Элле, нередко даже каждый день, и мог болтать с ней часами. Возможно, эти разговоры помогали ему расслабиться, с ней не нужно было притворяться, жеманничать и кривляться, – размышляет вслух Руфь. – Он мог говорить с четырьмя разными акцентами, в зависимости от собеседника. Возможно, только с Эллой он мог позволить себе быть самим собой.

Несколько секунд Руфь молчит, потом протягивает руки к своим друзьям.

– Больше мне добавить нечего, – говорит наконец она.

– Итак, Карл и Хатч встречаются в канун Рождества и говорят друг с другом о своих семьях и о том, как о многом они сожалеют, – резюмирует Джо. – Руфь, – нерешительно продолжает она, – вы сказали, что истории Карла и Хатча заставили вас подумать о собственной жизни. Вы не возражаете, если я спрошу вас о вашей семье?

– Ну что ж… сейчас в живых остались только мы с братом Доном. Он на два года старше меня. Впрочем, да, вы правы, я много думала о своей семье. Мои родители были строгими шотландскими пресвитерианами. В этом, конечно, нет ничего страшного. Но в нашем детстве веселого было мало, – уставившись на огонь, отвечает Руфь.

– А какими они были? – спрашивает Джо, пытаясь представить себе Руфь маленькой девочкой.

– Строгими и требовательными… жили по правилам… о, как они обожали свои правила. Но главная сложность заключалась в том, что эти правила у них постоянно менялись. То есть сегодня меня, например, ругают за то, что я слишком много болтаю, а завтра – за то, что я с ними почти не разговариваю. И в том и в другом случае вина моя была одна и та же: я слишком много о себе воображаю. – Руфь опять переходит на задумчивый тон. – Мой брат, похоже, умел разобраться во всех этих хитросплетениях. Возможно, он был чувствительнее меня. – Руфь коротко усмехается и крутит головой. – Впрочем, нет, так думать про Дона нет никакого смысла, это уж точно. Не стоило говорить о его чувствительности.

– Может быть, у него просто был список всех этих правил, – с едва заметной улыбкой делает предположение Малкольм.

– Кто его знает? – вздыхает Руфь. – Но так уж вышло: он все понимал и делал как надо, а я наоборот. Я удрала от них, как только смогла.

– Вы когда-нибудь к ним возвращались? – спрашивает Малкольм.

– Да, было дело, и не раз. Несколько раз в году я старалась их навещать, но как только решила учиться на священника, да еще англиканской церкви, дело весьма осложнилось. Можно себе представить, как это восприняли истовые шотландские пресвитериане. Тем более что на женщин они вообще смотрят по-особенному. Попросту говоря, они считают, что в церкви женщинам не место, разве что убрать да помыть что-нибудь. После смерти отца, я думала, все станет проще, и я все же приехала, чтобы помочь маме, когда у нее диагностировали деменцию, но…

– И что же случилось? – спрашивает Джо.

– Дон сунул ее в дом престарелых, и дело с концом. Говорить больше не о чем. Сказал – и сделал. Дон весь пошел в нашу породу.

– Так в последнее время вы много думали о своей семье? – осторожно спрашивает Малкольм.

– Ну да, – отвечает Руфь. – Если честно, читая про Карла и Хатча, я думала, что в принципе у меня детство было не такое уж плохое. Не жизнь, а малина по сравнению с тем, что приходилось терпеть Фокси.

– А вы сейчас общаетесь с Доном? – интересуется Джо.

– Да… время от времени. Но не часто. Поэтому я и решила поехать в Глазго. Подумала, что мне с ним надо бы обязательно встретиться, постараться найти… ох, сама не знаю… какое-то решение.

– Искупить прежние грехи? – сделал предположение Малкольм.

– Да, пожалуй, – бросив на него быстрый взгляд, задумчиво говорит Руфь. – Дело в том, что я не могу не думать, будто тут есть и моя вина. Кто знает… я могла приложить больше усилий, постараться как-то приспособиться, что ли. – Указательным пальцем она устало трет лоб. – Это все так трудно распутать. Чем больше я думаю о прошлом, тем больше слышу старые как мир нападки: слишком тяжелый характер, всюду сует свой нос, слишком бесцеремонная и навязчивая, слишком много о себе воображает…

– Какая все это чепуха, – не может удержаться Джо, а сама в то же время думает, что этими экскурсами в прошлое, возможно, и объясняются внезапные приступы тревоги Руфи.

– Спасибо, Джо… Но мне нужно прежде всего разобраться, за что я должна просить прощения и какие грехи должна искупить. А размышляя про Карла и Хатча, я поняла, что ждать больше нельзя, иначе будет поздно. Может, конечно, ничего не получится, но попробовать обязательно надо.

– Когда вы уезжаете? – спрашивает Малкольм, и Джо видит, что он тоже устал.

– Завтра.

– Так скоро? – спрашивает пораженная Джо.

В ответ Руфь просто кивает.

– Ох, – только и в силах выговорить Джо.

На нее тоже накатывает волна страшной усталости. А вместе с ней – чувство огромного сожаления и утраты.

Все трое подавлены и, пока Малкольм по очереди подает им пальто, молчат. Руфь дарит им рождественские открытки, и этот ритуал как бы подчеркивает, что расстаются они надолго. Когда же они встретятся вновь, все втроем?

Возможно, чувство, что время безвозвратно уходит, побуждает Джо задать вопрос. Словно перед ней стоит выбор: теперь или никогда.

– Так что же все-таки заставило вас обратиться в бегство, Руфь?

– Не было никакого бегства, она просто не… – начинает Малкольм.

Но Руфь поднимает руку, на которую уже успела надеть варежку.

– Все в порядке, Малкольм, – говорит она, улыбаясь ему. – И очень мило с вашей стороны. Но, как мне кажется, все мы прекрасно понимаем, что бегство все-таки имело место быть. – Руфь поворачивается к Джо. – И вы хотите знать причину?

Джо опускает глаза и принимается натягивать на пальцы собственные перчатки. Она понимает, что сейчас надо что-то сказать, взять свои слова назад. Но любопытство берет верх.

– Я могу назвать много причин, а уж вы выбирайте сами. – В голосе викария звучит нечто вроде досады. – Можно начать, например, с вечного беспокойства по поводу состояния церковных построек.

Джо поднимает голову. Чего-чего, а этого она никак не ожидала.

Заметив на ее лице удивление, Руфь криво усмехается:

– Приходится вечно искать денег на ремонт, чтобы постройки окончательно не рухнули, а также стать специалистом по котлам, изоляции, растворам для каменной кладки, водосточным системам и предохранительным щиткам. Работать с кипами документов, присылаемых из епархии, – этими бумагами я могла бы оклеить весь интерьер церкви. Потом еще венчания, крещения и отпевания – и твоя задача проводить обряд как-нибудь по-особенному, использовать индивидуальный подход. А когда это сделано, приходят новые письма и требуются новые проповеди… о, и новые действа. Я со счета уже сбилась, сколько сценариев рождественского вертепа я написала за много лет, и каждый должен был быть не похож на предыдущий, иначе раскритикуют в пух и прах. А это не так-то просто, если каждый год речь идет об одном и том же сюжете, – фыркает Руфь. – Один раз я устроила вертеп, где пришедших с дарами царей нарядила поварами в высоких колпаках. Мне лично все очень понравилось, а вот Колину Палкинсону нет, – торопясь, продолжает Руфь. – О, я еще не сказала о жалобах: почему в моих молитвах не упомянута Эфиопия? Позор! Почему я не пользуюсь древними текстами, но в то же самое время почему не привлекаю в церковь молодежь? Почему я так не похожа на прежнего викария и его жену? Алан прекрасно играл на фаготе, а Триш так хорошо играла на гитаре… – Руфь замечает, что Малкольм смотрит на нее вытаращив глаза. – Вы думаете, я шучу? Отнюдь. Когда с органистом каждую неделю случается запой и он не может играть, ты должен стать музыкантом, оставаясь при этом, конечно, духовным наставником. А потом еще разбираться с махинациями разных деятелей из епархии, церковных старост и твоих собственных куратов. Одному из них, видите ли, привелось как-то съездить в большой город, и теперь он считает, что знает все на свете, а другая действительно много всего знает, но говорить стесняется. Приходится и уговаривать, и выслушивать, и хвалить, и успокаивать. Когда тут думать о прихожанах, людях, которые нуждаются в помощи, которым ты призван служить прежде всего. Да что там прихожан, это касается всех, кто живет в данном округе. Вот и слоняешься по деревенским магазинчикам да пабам, ненароком забредаешь к школе, когда там закончились занятия, потому что только так можно подслушать, у кого какие заботы, неприятности, кто попал в беду, кто едва влачит жалкое существование. А когда эти бедолаги открывают перед тобой свою душу, стараешься, конечно, как-то помочь им. – Руфь плотно запахивает пальто. – Я никогда этим не пренебрегала, даже если мне грозили расправой… новыми письмами, телефонными звонками… сплошная бюрократия. Мне всегда казалось, что моя служба именно в этом и заключается. А все остальное… Это мусор!