Салли Пейдж – Книга начал (страница 53)

– Послушайте, он, конечно, был человек небесталанный, великолепный пианист и певец. В наши дни его стиль может показаться совсем устаревшим, но в тридцатые и сороковые годы он был всемирно известной звездой кабаре. – Руфь делает паузу, как бы раздумывая, что еще можно сказать о нем хорошего. – Ну да, я бы сказала, что он был всей душой предан своему искусству и много трудился. Из грязи в князи. Ах да, еще он знал несколько языков. Родился он, кажется, где-то в Гренаде, но потом переехал в Америку, Францию, а потом и в Англию, общался с богатыми людьми и даже с королевскими особами. Да, Хатч мог быть очаровательным, прекрасным собеседником, а порой даже весьма щедрым человеком. – Руфь ведет счет этим замечательным качествам, загибая пальцы. – Еще он был довольно мужественным. Думаю, потребовалось приложить немало усилий, чтобы преодолеть предрассудки, с которыми ему приходилось сталкиваться.

– А еще какие положительные качества? – спрашивает Джо.

– А еще у него был огромный член, который он то и дело доставал и показывал людям. Только не знаю, идет ли это в счет.

Малкольм чуть не давится своим коктейлем и кашляет, и Джо приходится долго хлопать его по спине, пока кашель не стихает.

– Ну вот, сами же напросились, – говорит Руфь, а в глазах ее так и прыгают чертики. – У него были сотни любовниц, – задумчиво продолжает она, – как, впрочем, и любовников тоже. Свою песенку «Я жиголо» Коул Портер написал как раз про него.

Джо берет тарелку с канапе и пускает ее по кругу. Ей эти бутербродики очень нравятся; похоже, их доброй подруге-викарию тоже.

– А теперь перейдем к отрицательным характеристикам, – подбадривает Джо Руфь.

Чертики в глазах Руфи прыгают еще веселее, она протягивает свой опустевший бокал, чтобы Малкольм снова его наполнил.

Малкольм послушно наполняет его до краев.

– Я немного разбавил водой, надеюсь, вы не против, – прошептал он на ухо Джо.

Джо нисколько не против. И вообще считает, что это даже очень неплохая идея.

– Итак, Карл, – с удовольствием начинает Руфь. – Это был человек напыщенный и властный; скандалист, который ссорился практически со всеми, с кем был знаком. Настоящий хулиган, а что касается его двойных стандартов, и говорить не хочется, и не просите, – сообщает она и тем не менее продолжает: – Он, например, утверждал, что образ жизни пролетария – это не для него, и поэтому обирал всех своих знакомых. Он спал со своей служанкой, а когда она от него родила, наш Карл от сына отрекся, потому что это могло дурно сказаться на его репутации. – Руфь окидывает слушателей ликующим взглядом. – Одним словом, он был настоящим извращенцем.

Джо снова становится смешно.

– А Хатч? – спрашивает Малкольм.

Но Джо почему-то кажется, что он и так все уже знает. В конце концов, это ведь он собирал о нем сведения.

– Теперь о Хатче. – Руфь потирает ладони. – Злой, подозрительный, высокомерный, сумасбродный эгоист, и притом крайне вспыльчивый.

Малкольм хочет что-то вставить, но Руфь еще не закончила.

– Находясь в кругу своих друзей-гетеросексуалов, демонстрировал отвращение и ненависть к гомосексуалистам, хотя сам был бисексуалом. Он был обидчив и злопамятен, крайне нечуток к другим людям. Он был отцом черт знает какого количества незаконнорожденных детей и говорил, что их матери должны считать, что им необыкновенно повезло.

– А он… – хочет вставить Джо вопрос.

Но Руфь, как видно, до конца списка пороков Хатча еще не добралась.

– Когда из Гренады в Англию приезжали его школьные друзья, желая попасть на его выступление в Палладиуме, выяснялось, что они не могут себе позволить даже самых дешевых стоячих мест. И что думаете, Хатч им помог? Нашел им местечко где-нибудь за кулисами? Дал денег на билет? Побаловал своих старых приятелей, усадив их в ложу? Сводил куда-нибудь, чтобы выпить с ними?

Джо с Малкольмом ответы на все эти вопросы уже знают.

– Куда там, конечно же нет, – отвечает за них Руфь.

Джо отпивает из бокала и ждет, чтобы убедиться, что викарий закончила.

– Так вот почему вам не очень понравилось общаться с вашими призраками. Да, я это хорошо понимаю, – задумчиво говорит Джо.

– А ведь я еще даже не начинала говорить о том, почему они мне, собственно, несимпатичны, – радостно продолжает Руфь, безотчетно трогая свой пасторский воротничок. – Должна вам сказать, что порой чрезвычайно приятно бывает не сдерживать своих чувств.

Джо замечает в ее голосе злорадное ликование. И надеется, что призраки не обратили их благочестивую проповедницу в свою веру.

– Наполните-ка, Малкольм, наши бокалы, – командует Руфь, нос которой уже отчетливо порозовел, – и тогда я расскажу вам, что я на самом деле думаю об этих двоих.

Глава 41

Что преподобная Руфь думает на самом деле

Преподобная Руфь откидывается на спинку кресла.

– Настоящая причина, по которой мне так не нравятся и Карл, и Хатч, кроется в их отношении к своим родственникам. – Она переводит взгляд с Джо на Малкольма. – Для начала давайте возьмем Хатча. Он был женат, но, похоже, никто почти ничего не знает про его жену Эллу, хотя существуют фотографии, на которых они вдвоем сняты в Париже. Это была хорошенькая, немного застенчивая чернокожая девушка, которая никогда прежде не бывала за границей. Когда они переехали в Лондон, Хатч купил дом, кстати неподалеку отсюда, к югу от Хэмпстед-Хит. Элла занималась тем, что убиралась по дому, готовила ему еду, стирала все его многочисленные рубашки. Здесь же она воспитывала их дочь, Лесли – ее назвали в честь отца. И здесь же Хатч принимал своих любовников и любовниц, которые иногда оставались на ночь, не обращая никакого внимания на его жену и дочь. Одну из своих любовниц он даже поселил по соседству. Если кто-то из них случайно сталкивался с Эллой, Хатч говорил, что это его прислуга.

Руфь снова смотрит на друзей, чтоб оценить, как им нравится этот рассказ.

– Ужас, – говорит Малкольм и кивает, чтобы викарий продолжала.

– Элла умерла в хэмпстедском доме в возрасте шестидесяти трех лет, одинокая и всеми покинутая. В день, когда нашли ее мертвое тело, Хатч, как обычно, отправился на свое вечернее представление. Похоронить ее он велел на большом муниципальном кладбище в безымянной могиле. Вместе с ней были погребены еще каких-то три тела.

Джо размышляет о Хайгейтском кладбище. О великолепии его надгробий, о пронзительном ощущении тишины, умиротворенности и покоя в окружении этих богатых и красивых могил, которое охватывает всякого, кто сюда приходит. Ее больше не удивляет неприязнь Руфи к Хатчу. А о Карле Марксе Джо уже даже страшно спрашивать.

– А что скажете про Карла? – тем не менее задает она вопрос.

– Ах да, Карл Маркс, – говорит Руфь еще более печальным голосом. – Этот человек своими сочинениями мог зарабатывать неплохие деньги, но все, что заработал, – а также все, что брал якобы в долг, – он тратил только на себя самого, создавая иллюзию, что ему вечно не хватает на жизнь, – вздыхает она. – Двое из его детей умерли; один, по имени Генрих Гвидо, был прозван Гаем Фоксом, поскольку родился пятого ноября. Кстати, назвать сына в честь человека, который пытался сжечь парламент, очень даже в духе нашего Карла. Несмотря на то что деньги у него водились, его семья голодала, он не откладывал ни гроша на врачей, его много раз выгоняли из наемных квартир, и частенько приходилось снимать пару каких-нибудь убогих комнат. Бывало, что судебные приставы конфисковали все их имущество, включая игрушки и кроватку его сына. А сам Карл тем временем сидел себе в теплой Британской библиотеке и строчил свои сочинения. Он настоял на том, чтобы у него был секретарь, у него всегда хватало на выпивку, – с отвращением в голосе сообщает Руфь. – И сына его дразнили прозвищем Фокси, – с грустью прибавляет она. – Ну что это за отец такой, если он допускает такие вещи?

Повисает молчание, которое прерывает Малкольм.

– Ну и о чем тогда могли бы поговорить Карл с Хатчем? – спрашивает он.

В результате ли выпитого или по какой другой причине, но Джо почему-то кажется, что встреча этих двух блестящих, хотя и небезупречных персонажей стала почти реальной, и дело осталось за малым – чтобы Руфь нашла для них точки соприкосновения.

Ответ Руфи звучит для Джо неожиданно:

– Мне кажется, они станут говорить о том, насколько для человека важна семья.

– Вы шутите, преподобная Руфь?! – восклицает Малкольм, словно подслушал мысли Джо. – И это после того, что вы нам сейчас рассказали?

Руфь смотрит на него с сонной улыбкой:

– Малкольм, вы, наверное, забыли о том, что я как-никак викарий. – Она грозит ему пальцем, а потом безотчетно касается им своего пасторского воротничка.

– Уж кто-кто, а я об этом помню, – глядя на нее из-под нахмуренных бровей, многозначительно отзывается Малкольм.

– Дело в том, что мы, священнослужители, верим в искупление и духовное перерождение человека.

Малкольм хмурится еще сильнее.

– Увы, издержки профессии, – прибавляет она, – как и кровь, кал и рвота.

Похоже, эти призраки оказывают на преподобную Гамильтон серьезное влияние. Она не только «говорит то, что думает на самом деле», но теперь еще и входит в азарт. Руфь держит с Малкольмом пари, что убедит его: Карл Маркс и Хатч станут говорить друг с другом о своих семьях, причем безо всякого лицемерия. Малкольм, со своей стороны, заявляет, что потребует от Руфи доказательств, причем таких, которые не имеют никакого отношения к ее вере и к религии вообще. (Джо даже думает, что он сейчас скажет «так называемой», но тот вовремя сдерживается.) Руфь соглашается, и свое растущее разочарование в ее самоуверенной невозмутимости Малкольм компенсирует тем, что шумно убирает остатки пиршества и варит для всех кофе.