Салли Грин – Тот, кто спасет (страница 40)

Ее веки снова вздрагивают и поднимаются. Она смотрит перед собой, но меня по-прежнему не видит. И глаза у нее какие-то не такие; они мертвые. В них нет танцующих серебряных искорок. И я тут же чувствую, как снова начинает ускоряться ритм ее сердца, как оно бьется быстрее, быстрее… и быстрее. О, нет. Ее глаза по-прежнему открыты, а сердце бьется так тяжело и быстро, что, кажется, вот-вот выскочит из груди, и тогда…

– Нет. Нет. Анна-Лиза. Нет.

Я проверяю ее сердце, хотя сам знаю, что оно опять стоит.

Я не могу больше считать. Не могу. О, черт! О, черт! Что же делать, массаж сердца, что ли? Тогда надо положить ее на твердое. Я просовываю под нее руки, поднимаю – она легкая, слишком легкая. Я осторожно опускаю ее на пол, но что делать дальше, не знаю.

Я кладу обе руки ей на грудь и давлю раз, другой, снова и снова. Есть какая-то песня, под которую это делают; смутно помню, Арран мне рассказывал. Она быстрая. Вот все, что я помню. Я давлю ей на грудь, массирую ей сердце, пытаюсь заставить его биться снова. Но как это делается по-настоящему, я не знаю. Не знаю даже, правильно я делаю или нет, но остановиться уже не могу. Я должен продолжать.

– Натан. Что происходит?

Это Ван. Она стоит рядом со мной на коленях.

– Сердце все время останавливается. Она открыла глаза, но они были мертвые, и сердце опять остановилось.

– Ты все делаешь правильно.

– Кажется, я поломал ей ребра. Не знаю, с какой силой надо давить.

– Ты все делаешь хорошо. Ребра срастутся.

Ван щупает Анне-Лизе пульс на шее, притрагивается ко лбу, к щеке.

Передает мне сигарету.

– Один вдох прямо в рот каждую минуту, пока сигарета не кончится. Это укрепит ее сердце, хотя может ослабить твое.

Я затягиваюсь сигаретой и, когда выдыхаю дым Анне-Лизе в рот, чувствую головокружение. Снова затягиваюсь – ничего, все в порядке – но, когда выдыхаю, в голове у меня плывет так, словно я отдаю Анне-Лизе всю свою силу. Мои губы почти касаются ее губ. Я смотрю ей в глаза, но в них ничего не изменилось. Я снова затягиваюсь сигаретой и, когда выдыхаю дым Анне-Лизе в рот, касаюсь губами ее губ. Ее глаза не меняются. Снова затяжка, снова выдох, и, неуклюже скользя своими губами по ее губам, я взглядываю ей в глаза и вижу, что они ожили.

– Натан?

– Да, я здесь. – Я чувствую, как Ван касается моего плеча и шепчет: – Ну, я вас оставлю.

Анна-Лиза спрашивает:

– Это что, все по правде?

– Да. Мы оба здесь, по правде.

– Хорошо. – Больше похоже на выдох, чем на голос.

– Да, очень хорошо. Ты спала, заколдованная.

– Мне холодно.

– Сейчас я тебя согрею. Ты долго спала.

Ее глаза не отрываются от моих; они пронзительно-синие, серебряные блестки в них движутся медленно; она говорит:

– Я так устала. – Но ее рука шарит, ищет мою, и я накрываю ее своей ладонью. Стягиваю с кровати одеяло, накрываю ее, сам ложусь рядом, чтобы согреть ее своим теплом, и говорю, не переставая. Все время одно и то же: я здесь, с ней все будет хорошо, просто она долго спала, не надо торопиться.

Она проспала несколько месяцев, но сон лишь истощил ее. Она исхудала; кости выпирают из-под кожи, лицо осунулось – теперь, когда она не спит, это особенно заметно. Теперь она выглядит еще более хрупкой и слабой, чем во сне.

Мы лежим рядом, я прижимаю ее к себе, чтобы согреть.

Она спрашивает:

– Ты курил?

– Да. Мы вместе курили. Одну сигарету: не табак, что-то другое.

Она не отвечает. Я думаю, что она уснула, как вдруг слышу:

– Натан?

– Да?

– Спасибо.

И она засыпает.

Анна-Лиза набирается сил

Анна-Лиза в моих объятиях, спит. Мы лежим так уже несколько часов, и это хорошо. Ради этого я боролся, этого я ждал. Но и сейчас не все так хорошо, как хотелось бы. Анна-Лиза до ужаса худа и слаба.

Стук в дверь. Я не хочу двигаться, чтобы не будить Анну-Лизу. Она лежит, уткнувшись лицом мне в грудь, лоб у нее теплый. Мне жарко, с меня течет пот.

Дверь распахивается, и я ощущаю ледяное дуновение. Это не Меркури.

– Как она? – Голос Габриэля звучит почти вежливо. Он стоит у входа в спальню. Вид у него взбешенный.

– Спит. Она слабая. Очень слабая. Думаю, ей надо есть. И пить, наверное, тоже. – Я пытаюсь говорить спокойно, как будто речь идет о какой-то медицинской проблеме, а не о девушке, которую я держу в своих объятиях.

Пауза. Долгая пауза.

Потом он уходит со словами:

– Скажу Несбиту.

Мне хочется сказать ему спасибо, но я знаю, что ему это не понравится, да и вообще, он уже ушел.

Анна-Лиза продолжает спать.

Скоро является Несбит с полной миской.

– Суп. С щепоткой укрепляющего от Ван. – Он ставит миску. – Габриэль почему-то в паршивом настроении. Понять не могу, с чего бы это; в конце концов, девушку-то мы спасли.

Я спрашиваю:

– Сколько времени?

– Не имею понятия. А что?

– Наверняка уже стемнело, но мне почему-то не хочется на улицу.

– А, ты вот о чем. Да, уже ночь. Ван говорит, это Меркури наложила на бункер специальное заклятие. Ну, чтобы в нем можно было жить. Впечатляющие способности. Ван так не умеет.

Теперь я вспомнил. Такое же заклятие было у Меркури в том коттедже, в Швейцарии.

Когда Несбит уходит, я как можно нежнее бужу Анну-Лизу. Она открывает глаза и говорит:

– Голова кружится. И вообще так странно.

– Ты несколько месяцев провела под действием заклятия. – Я не говорю ей о том, как оно на нее подействовало, это и так очевидно.

– Месяцев?

– Два месяца.

– Вау, вот это я выспалась. – Она с трудом садится и озирается. – Где мы?

– У Меркури дома, в Норвегии.

– А где сама Меркури?

– Умерла.

Анна-Лиза размышляет секунду, потом говорит: