Салли Грин – Тот, кто спасет (страница 39)

– Например, что…?

– Не знаю. В старых сказках принц всегда будит принцессу поцелуем. Меркури поцеловала ее, может, и мне надо сделать то же.

– Просто не верю, что ты еще не пробовал, – отвечает Ван. – Хотя два поцелуя для Меркури, пожалуй, многовато. – Она смотрит на Анну-Лизу. – С другой стороны, приходится признать, что с ней ничего сейчас не происходит.

Я встаю, подхожу к Анне-Лизе, наклоняюсь к ней и целую ее в губы. Они холодные. Я пробую еще, крепче. Касаюсь ее щеки: холодная. Ищу пульс у нее на шее – его нет.

Я снова сажусь и продолжаю смотреть на Анну-Лизу.

– Значит, надо что-то другое.

Ван затягивается сигаретой и говорит:

– Ты ничего не замечаешь в этом шкафу с ящиками позади тебя?

Я оборачиваюсь посмотреть. Высокий дубовый шкаф с восемью ящиками. Вся мебель в комнате – платяной шкаф, кровать, сундук и стулья – из того же дерева.

– Я уже час на него смотрю, и он начинает меня потихоньку раздражать. Почему, к примеру, здесь везде ключи, и у каждого ящика этого шкафа тоже свой ключ, кроме верхнего?

Я опять оглядываюсь. Она права: все ящики с замками, и в каждом торчит крохотный ключ. Дверь в комнату тоже с замком и с ключом, как и все дверцы платяного шкафа. Я тяну верхний ящик на себя, но он не двигается. Все остальные открываются легко, но ни в одном из них ничего нет.

Ван гасит свою сигарету о ручку кресла и, вставая, говорит:

– Думаю, ты прав: тебе действительно придется кое-что сделать, чтобы разбудить Анну-Лизу, но поцелуи тут ни при чем; нужно что-то другое. На месте Меркури я положила бы это что-то в верхний ящик. – Ван пробует открыть его с помощью ключа от другого ящика. Не выходит. – Нужен правильный ключ.

– Меркури не пользовалась ключами, – говорю я и торопливо выхожу из комнаты. Я знаю, что у Габриэля наверняка есть одна из ее булавок, но сейчас мне совсем не хочется видеть Габриэля. Лучше уж труп.

Дым в большом зале еще не развеялся. Я ищу, куда я бросил тело Меркури. Его нигде нет, зато у стены лежат один подле другого два скатанных гобелена. В свертке подлиннее тело Меркури, в том, что покороче – Перс.

Я вытаскиваю несоразмерно длинный сверток на середину комнаты, где просторнее, и разворачиваю его там. Даже это неприятно. Меркури окоченела и рывками переваливается со спины на живот и обратно, пока я не снимаю последний покров и не оказываюсь лицом к лицу с ее обезображенным трупом, который смотрит на меня широко открытыми глазами. Они по-прежнему черные, как при жизни, но без звезд и молний внутри. Я тщательно ощупываю ее волосы и вынимаю из них все булавки. Целых семнадцать штук! Одни с красными черепами, другие с черными, белыми, зелеными и даже стеклянными. Я не помню, какие для чего, хотя Роза мне объясняла, что одни открывают замки, другие – двери, а третьи убивают.

Я складываю булавки в карман. Осталось завернуть Меркури обратно. Я накидываю на нее край гобелена и наклоняюсь, чтобы просунуть под нее руки, и тут из ее пропитанного кровью платья что-то выскальзывает. Это оказывается серебряная цепочка с медальоном и сложной застежкой – одна ее часть въезжает в другую и защелкивается там. Медальон сидит внутри хитроумного переплетения золотых и серебряных проволочек. Он не открывается. Тогда я беру булавку с красным черепком и сую ее в замок.

Не знаю, что я ожидал там найти – редкое снадобье или дорогой бриллиант – но там оказывается крохотный портрет молодой девушки, очень похожей на Меркури. Но это не Меркури. Не настолько она тщеславна, чтобы везде носить свой собственный портрет. Значит, это ее сестра-близнец, Мерси, моя прабабка. Ее убил Маркус, а я убил вторую сестру. Черные Ведьмы, как известно, частенько убивают своих родственников, и, похоже, в этом отношении я пошел в них.

Я защелкиваю медальон и снова прячу его в складках серого платья.

Потом быстро закатываю тело в гобелен и отволакиваю его в угол.

Вернувшись к Ван, я показываю ей булавки.

– Те, что с красными черепами, открывают замки. – Я вставляю острие одной из них в замок, и тут же раздается тихий, но убедительный «клик». Ящик бесшумно скользит на своих полозьях, внутри него оказывается крохотный пурпурный пузырек.

Ван берет его и вынимает старую пробку. Осторожно нюхает и тут же резко отстраняется: ее глаза слезятся. Она говорит:

– Этим составом надо будить Анну-Лизу. Думаю, одной капли будет вполне достаточно.

– На губы?

– Романтично, но неэффективно. Лучше прямо в рот.

Я беру у нее снадобье, Ван приоткрывает Анне-Лизе рот, я наклоняю над ним пузырек. Его горлышко взбухает клейкой синей каплей, и я уже начинаю волноваться, не слишком ли это много, но тут капля отделяется от стекла и падает Анне-Лизе в рот.

Моя ладонь лежит на ее шее, я жду толчка ее крови. Проходит минута, пульса нет. Я все не отпускаю, проходит еще минута, и тут я что-то чувствую – еле заметный удар.

– Она просыпается, – говорю я.

Ван тоже щупает Анне-Лизе горло.

– Да, но сердце у нее слабое. Пойду посмотрю, что тут можно сделать. – И она выходит из комнаты.

Анна-Лиза не дышит

Это не хорошо. Совсем не хорошо. Сердце Анны-Лизы бьется слишком часто. Удары становятся все сильнее, но они неправильные, не регулярные. Моя ладонь по-прежнему на ее горле, я меряю ей пульс, который все учащается и учащается – и вдруг обрываются, и я ничего не чувствую, совсем. Сердце остановилось. Уже во второй раз. В прошлый раз на десятой секунде оно пошло само. Я начинаю считать:

Пять

И шесть

И семь

И восемь

Ну, давай же, давай

И десять

И одиннадцать

О, черт, о, черт!

И вдруг удар, слабый, как в самом начале, потом еще, и еще, с каждым разом все сильнее и сильнее. Это похоже на закономерность. Вот черт! Если такова закономерность, значит, это будет происходить снова и снова.

Моя ладонь все еще на ее шее. Ван не возвращалась, и я не знаю…

Ее веки, задрожав, поднимаются.

– Анна-Лиза? Ты меня слышишь?

Она смотрит на меня, но не видит.

А ее сердце бьется все быстрее и быстрее, сильнее, мощнее, слишком быстро.

И снова останавливается.

– Анна-Лиза. Анна-Лиза.

И четыре

И пять

И шесть

И семь

И восемь

И девять

Пожалуйста, дыши, пожалуйста

Пожалуйста

Пожалуйста…

Ее глаза закрываются.

О, нет, о, нет!

И тут я снова чувствую его – слабый, но ровный, ее пульс.

Пульс нарастает, но не стремительно. Или я просто успокаиваю себя? Глаза Анны-Лизы не открываются.

– Анна-Лиза. Это Натан. Я здесь. Ты просыпаешься. Я рядом. Не торопись. Дыши медленно. Медленно.

Пульс выравнивается, сердце бьется быстро, но уже не так устрашающе быстро, как раньше, и она потеплела. Я беру ее руку – она такая худая, такая костлявая, что я даже пугаюсь.

– Анна-Лиза. Я здесь. Ты просыпаешься. Я с тобой.