Сакутаро Хагивара – О вине. Сборник эссе (страница 1)
О вине
Сборник эссе
Сакутаро Хагивара
© Сакутаро Хагивара, 2025
© Pavel Sokolov, перевод, 2025
© Pavel Sokolov, составитель, 2025
ISBN 978-5-0067-6526-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Воющий на Луну: предисловие от составителя и переводчика
Хагивара Сакутаро (1886—1942) – поэт, который писал прозу, как стихи, а эссе – как исповеди. Его тексты – это не просто размышления о литературе, искусстве или жизни, но трепетные, почти болезненно откровенные монологи человека, для которого творчество было одновременно и спасением, и проклятием.
В этом сборнике собраны эссе и статьи, в которых Сакутаро говорит о многом: о вине и пьянстве как способе бегства от собственного сознания, о японской поэзии и её столкновении с западными влияниями, о друзьях-писателях – Акутагаве Рюноскэ (1892—1927), Муроо Сайсэе (1889—1962), Вакаяме Бокусуй (1885—1928), Мотодзиро Кадзии (1901—1932), Накахара Тюа (1907—1937) – и о самом себе, вечном скитальце, так и не нашедшем гармонии ни с миром, ни с собой. Особенно впечатляют его рассуждения об Акутагаве и его творчестве. Это ценное свидетельство о жизни гения эпохи модерна.
Хагивара не боится быть противоречивым: восхищается Достоевским и Ницше, но презирает поверхностный гуманизм; называет себя «расточителем жизни», но завидует тем, кто умеет жить экономно – не в деньгах, а в чувствах. Он смеётся над собственными слабостями и тут же страдает от них.
Хагивара Сакутаро – поэт даже в своих эссе. Он не рассуждает – он проживает каждую мысль, и оттого его тексты, написанные почти сто лет назад, остаются удивительно современными. Это не просто наблюдения японского литератора эпох Тайсё и Сёва, но разговор о вечном: о творчестве как одержимости, о поиске красоты в несовершенном мире, о мучительном осознании, что искусство и жизнь редко уживаются в одном человеке. Особенно в эпоху тьмы и мрака.
Этот сборник – возможность услышать голос одного из самых парадоксальных и пронзительных писателей и поэтов Японии. Голос, в котором звучат и ярость, и нежность, и бесконечное одиночество того, кто так и не смог – или не захотел – стать «как все».
Смерть Рюноскэ Акутагавы
1
25 июля я остановился в гостинице на горячих источниках Югасима. За завтраком служанка как бы между прочим спросила:
– Вы знаете писателя по имени Акутагава?
– Да, знаю. А что?
– Он покончил с собой.
– Что?!
Я был потрясен и переспросил. Самоубийство? Рюноскэ Акутагава? Не может быть. И все же, странное дело, в этом известии чувствовалась некая неопровержимая достоверность. Я велел служанке принести газету, чтобы проверить. Но еще до того, как я увидел газету, какое-то инстинктивное предчувствие убедило меня в том, что случилось нечто ужасное.
Что-то необъяснимое – тревожное беспокойство, чувство, похожее на страх, – словно огонь, пробежало по всем моим нервам. Он, с которым я так тепло беседовал всего несколько дней назад перед его отъездом, действительно покончил с собой. Какая неожиданность, какой гром среди ясного неба! Мне даже показалось, будто я нахожусь в кошмарном, абсурдном сне. Но в глубине души я словно ожидал этого, словно каким-то неосознанным чутьем коснулся чего-то сокровенного.
– Вот оно что!
Увидев фотографию в газете, я сжал губы и простонал от боли, переполнявшей мое сердце. Мне стало тяжело и страшно. Голова внезапно наполнилась кровью, я не мог больше ни о чем думать. Мне казалось, что произошло нечто ужасное. Я понимал, что нельзя оставаться на месте. Как лунатик, я поднялся и почти бегом отправился в гостиницу вверх по реке. Там (в «Юмотокан») остановился Одзаки Сиро с супругой. Тот был потрясен, ошеломлен, а затем, охваченный необычайным волнением, вскочил. В последнее время он многое узнал о личности Акутагавы через меня.
2
Почему Рюноскэ Акутагава покончил с собой? В чем истинная причина его поступка? Думаю, здесь множество сложных обстоятельств. Многие его друзья, исходя из разных точек зрения, выскажут свои мнения. Что касается меня, я был одним из его многочисленных друзей – а у него действительно было много друзей – и при этом нашему знакомству было всего несколько лет, мы знали друг друга меньше всех. И все же мое единственное право говорить о нем заключается в том, что я был его самым новым, самым последним другом среди всех остальных.
Я придаю особый смысл словам «самый последний друг». Потому что в его последних работах заметны поразительные изменения и скачки. И в этих душевных тенденциях часто угадывается нечто, что находило во мне отклик. Теперь я наконец понял, почему он – великий писатель Рюноскэ Акутагава – проявлял ко мне, ничтожному и безвестному поэту, особую благосклонность и дружбу, а порой даже чрезмерное уважение.
3
Муроо Сайсэй был самым близким другом покойного в последнее время. Их дружба действительно напоминала то, что Конфуций называл «дружбой благородных мужей»: они взаимно восхищались личностью друг друга, связывали их учтивость, вежливость и восхваление добродетели. Наверное, с точки зрения Муроо, Акутагава, обладавший безупречными манерами, богатыми познаниями и образованием, как истинный джентльмен был воплощением высшего идеала человеческой добродетели. А с точки зрения Акутагавы, Муроо, по натуре грубый, не соблюдающий условностей, прямой и искренний, как дитя природы, казался удивительным героем. То есть их дружба – классический пример того, как противоположности притягиваются друг к другу.
Моя дружба с Акутагавой была еще более недолгой, она длилась всего около трех лет. Прежде чем писать о причинах его смерти, мне хотелось бы вспомнить наши теплые отношения за этот короткий период.
4
Когда я жил в Табата, однажды ко мне неожиданно пришел высокий, худощавый человек с длинными волосами.
– Я Акутагава. Очень приятно.
Он вежливо поклонился. Мы с Муроо уже договорились навестить его, поэтому я смутился от такого неожиданного визита и вежливо ответил на поклон. Но больше всего меня смутило то, что, когда я поднял голову, голова гостя все еще была опущена к татами. Я поспешно поклонился еще раз. И подумал: смогу ли я, с моими студенческими манерами, общаться с этим человеком? Мне стало немного не по себе.
Однако проницательный гость сразу заметил мое беспокойство. Увидев мое смущение и растерянность, тот тут же изменил манеры, стал простым и непринужденным и заговорил со мной без церемоний, по-студенчески. С этого момента я почувствовал себя подавленным Акутагавой. По крайней мере, я чувствовал, что меня подавляет в общении кто-то более «искусный», и это вызвало во мне дух противоречия. И это унизительное чувство сопротивления сохранялось в наших отношениях до самого конца. Я всегда нарочно держался с ним вызывающе, стараясь не проиграть. (Как же я был жалок и глуп!)
5
Когда я навещал его, он уже заранее знал все, о чем я хотел сказать. В то время я мучился от глубокого отчаяния, связанного с вопросами мысли и искусства. Я собирался поговорить об этом. Но Акутагава, будучи проницательным, уже предвидел это и заговорил первым, прежде чем я успел открыть рот. Своими излюбленными темами он связывал предмет разговора с тем, о чем я думал и что меня мучило, и в конце концов незаметно воодушевлял, утешал меня, придавал мне сил и смелости.
Но это тоже вызывало у меня недовольство. Потому что в таком поведении Акутагавы я чувствовал назидательность и снисхождение старшего к младшему. Если бы Акутагава действительно был моим единомышленником, разделял мои страдания, наш разговор должен был бы происходить в глубине души, как рукопожатие близких друзей. Однако его отношение было каким-то высокомерным, он смотрел на людей лишь с позиции интеллектуальной проницательности. Поэтому его сочувствие было не более чем снисхождением, даже оскорблением.
Это снова пробуждало во мне дух противоречия. Осознание того, что он, будучи младшим, ведет себя неуважительно по отношению ко мне, старшему, заставляло меня нарочно держаться с ним вызывающе. Больше всего мне не нравилась его «проницательность». То, что он был таким проницательным вызывало у меня недовольство им.
Ах! Но как же я был слеп и глуп! Лишь гораздо позже я начал понемногу понимать истинную сущность Акутагавы.
6
Акутагава обладал проницательным пониманием поэзии. Он внимательно прочитал стихи Сато Харуо, Муроо Сайсэя, Китахара Хакусю, Такамура Котаро, Киносита Мокутаро и других. Более того, он бегло просматривал произведения таких молодых поэтов, как Хори Тацуо, Накано Сигэхару и Хагивара Кёдзиро.
Он часто рассуждал о поэтических кругах, критиковал стихи. И его суждения почти всегда были точны. В своем беспристрастном понимании и взглядах он не уступал самым взыскательным ценителям поэзии. Часто Акутагава высказывал мнение о моих старых стихах, указывал на недостатки в технике выражения. Он всегда смело говорил мне: «Твои стихи – незавершенное искусство». И я соглашался, потому что, как он отмечал, в них действительно было много недостатков.
7
Однажды утром я неожиданно рано проснулся и прибирался в комнате, когда внезапно появился Акутагава. Я использую слово «появился», потому что это буквально так и было. В то утро он примчался, как вихрь, и сразу же взбежал по лестнице на второй этаж. Всегда такой вежливый, соблюдающий церемонии при общении с хозяевами, в тот день он, не дожидаясь, чтобы его проводили, прямо вошел в мой кабинет.