Сакс Ромер – Спящий Детектив (страница 37)

— А! Канальи! — проворчал Морис Клау. — Трусливые свиньи! Всегда так с ними, с теми слугами. Не нашли вы того, кто хохочет, полагаю?

— Нет, — ответил сэр Джеймс. — Но хохотом он не ограничивается, не правда ли, Клем?

Климент Лейланд покачал головой. Его лицо, как мне показалось, было бледнее обычного: очевидно, происшедшее сильно встревожило его.

— Что еще? — вскричал Морис Клау. — Серый монах забыл о правилах приличия; становится он груб, тот серый монах, а?

— В доме стало невозможно жить, — с горечью сказал баронет. — Полная коллекция общеизвестных явлений. Двери у нас сами собой закрываются, то и дело доносятся звуки призрачных шагов и, если верить слугам, по ночам половина адских сил устраивает здесь банкет!

— Что испытали лично вы? — вмешался Клау.

— Мои впечатления вкратце сводятся к следующему. По вечерам, за обедом, я почти каждый день и порой несколько раз подряд слышу этот ужасающий хохот. В бильярдной, которая выходит вон в ту галерею, я постоянно ощущаю на лице или шее дуновение леденящего ветра, будь то в безветренную погоду или при закрытых окнах. Третье место, где происходят эти беспорядки — комната, которая примыкает к бильярдной слева и отделена от нее дверью. Там хранятся охотничьи ружья; ночью, когда дверь заперта, в комнате раздаются выстрелы — такое случалось на протяжении пяти ночей!

Морис Клау извлек из кармана цилиндрический пузырек и увлажнил вербеной свой высокий желтоватый лоб.

— Волнительно сие, — заявил он. — Следует остудить мозг.

— Последнее, что достойно упоминания — призрачный голос, который часто будит меня по ночам, — добавил сэр Джеймс.

— Голос! — громыхнул Морис Клау. — Голос какого рода? Что говорит тот голос?

— Я ни за что не соглашусь повторить! — сказал баронет, покосившись на Изиду. — Он произносит непристойности, мне кажется; это тихое, отвратительное бормотание, словно голос неживого и бесконечно порочного существа.

Морис Клау поднялся на ноги.

— Мы можем заключить, что дух сей имеет мысли, а мысли суть вещи, сэр Джеймс, — произнес он. — Нынче стану я спать в одном из прибежищ его, здесь ли, в бильярдной комнате или в оружейной. Изида, дитя мое, принеси мою одически стерильную подушку. Очаровательное дело! Достойно оно тонких методов.

Он положил руки на плечи сэра Джеймса, который также встал из-за стола.

— Мысли, что проникнуты злом, живые, сэр Джеймс, — сказал он. — Не сумею объяснить вам, сколь сложно убить их. Немногие добрые мысли выживают; но в подобном древнем обиталище, — он сделал характерный жест руками, — живут мыслительные формы, что сохранились с темных веков. Раскрыл я внутреннее око, друг мой. К счастью, скажу я, закрыто внутреннее око у большинства из нас; у других слепо оно. Но раскрыл я то око и научил его видеть. Во сне, — Клау вдруг понизил голос, — приходят ко мне мыслительные формы. Нелегко жить с сим даром, о да; ибо здесь, в Грейндже, окажусь нынче ночью я в зловещей компании. Забытые давно злодеяния вновь свершатся пред моим внутренним взором! Утону я в крови! Подбираться станут ко мне наемные убийцы, крик жертв раздастся в ушах, блеснет потаенный нож, честный топор сделает свое дело; ибо в момент свершения сих деяний создаются две нерушимые мыслительные формы — то мысль убийцы, что выживает, напоенная кровью и местью, и мыслительная форма жертвы, мысль та, что также длительно живет, будучи мыслью безнадежного отчаяния, последним сбиранием духовных сил, какого не бывает обычно при жизни, во имя последнего мучительного сетования!

Клау смолк и огляделся вокруг.

— В сообществе призраков, — сказал он, — должен избрать я того, что помышляет о хохоте, ружьях и отвратном шепоте. Непростая задача! Сколь чудесна наука ментальных негативов!

Так закончилась наша вечерняя беседа. Изида Клау, достав из большого чемодана, составлявшего часть багажа ее отца, две огромные красные подушки, пожелала нам спокойной ночи и удалилась в свою комнату. Морис Клау, с подушкой в каждой руке, принялся неуклюже бродить из комнаты в комнату, точно медведь в поисках берлоги.

Правильно ли я понял, — шепнул мне Климент Лейланд, — что ваш друг собирается спать здесь?

— Да, — ответил я, улыбаясь при виде откровенно удивленного лица своего собеседника. — Таков его метод расследования — метод эксцентричный, но эффективный.

— В самом деле? И все, о чем говорится в «Психических измерениях», не выдумка?

— Никоим образом. Морис Клау — человек выдающийся. Не припомню загадки, которую он не смог бы разрешить.

Громыхающий голос Мориса Клау, так часто напоминавший мне грохот бочек, перекатывающихся в глубоком погребе, прервал наш разговор:

— Вот идеальное место; здесь, на кушетке у двери в комнату, что хранит ружья, пребуду я в эпицентре психических бурь, сотрясающих еженощно Грейндж.

— Поскольку вы твердо намерены оставаться здесь, мистер Клау, я не буду пытаться вас переубедить. Но все же я предпочел бы, чтобы вы провели ночь на более удобной постели, — сказал сэр Джеймс.

— Нет, нет, — послышался ответ. — Здесь преклоню я старую свою голову, здесь буду лежать я и ждать того, кто хохочет.

Время было позднее, и мы оставили нашего новоявленного охотника за привидениями на кушетке в бильярдной. Зная, что любой шум способен потревожить Мориса Клау, я предложил перейти в дальнюю комнату и выкурить по последней сигарете, прежде чем отойти ко сну.

Мы мирно беседовали около часа, как мне кажется. Затем Климент Лейланд извинился и отправился к себе, сказав, что день у него выдался тяжелый.

— Клименту пришлось изрядно потрудиться, — сообщил мне баронет. — Я уже говорил вам, если не ошибаюсь, что в сложившихся обстоятельствах решил покинуть Грейндж. Сейчас мы восстанавливаем древний Фрайарс-хауз, или «Дом монахов», который находится приблизительно в миле отсюда; земли в той стороне также принадлежат нам. Дом оставался необитаемым на протяжении трех поколений, и он гораздо старше Грейнджа; часть постройки относится к временам короля Иоанна[45]. Надеюсь, я смогу убедить слуг перебраться туда; но Грейндж без прислуги содержать невозможно. Климент весь день наблюдал за работами в Фрайарс-хаузе — он отлично с этим справляется.

Через несколько минут мы разошлись по своим комнатам. Я оставил сэра Джеймса у дверей его спальни, которая некогда выходила на балкон над пиршественным залом. Дверь давно заделали, и вход располагался теперь в нижнем коридоре. Моя комната находилась севернее, на противоположной стороне того же коридора.

Заснуть мне никак не удавалось. Современная меблировка комнаты отнюдь не лишала стены, отделанные мелкими квадратами панельной обшивки, духа седой старины. Единственное окно, посаженное глубоко в стене и выходившее на большой фруктовый сад, словно притягивало надменный рыцарский взгляд; оно послужило бы прекрасным обрамлением для романтической девичьей головки эпохи Стюартов. Но в доме ощущался и мрачный дух времен более давних, более темных, чем дни «Веселого монарха»[46] — дух призрачного зла, черного облака, испускавшего дьявольский смех и непристойный шепот.

В тенях деревьев на дорожке внизу мне виделась серая фигура в рясе с поднятым капюшоном; она быстро пересекала полосы света и замирала, следя за мною зловещим взглядом, в озерах мрака. Милосердный сон не приходил. Морис Клау, не знавший подобных страхов, мог спать — нет, уже спал в самой воронке этой психической бури; но я был сделан из другого теста. Я бывал с ним во многих переделках и видывал немало мрачных преступлений, но потусторонний ужас Грейнджа подтачивал мое мужество.

Грейндж располагался на холме; на северо-востоке, над древесными кронами поросшего лесом склона, возвышалась серая башня, похожая в свете луны на гигантского монаха. Я рассеянно поглядывал на нее. Туда, в Фрайарс-хауз, баронет собирался отступить из захваченного призраками Грейнджа. Закурив трубку, я высунулся из окна, лениво глядя на древнюю башню и размышляя о том, сколько свершилось в ней за долгие века кровавых злодеяний и не превзошли ли они мерзостью те, что оставили призрачный отпечаток на Грейндже.

Ночь была спокойна и тиха. Ни в доме, ни снаружи не слышно было ни звука. Не знаю, сколько времени провел я у окна в полудреме, терзаемый смутными страхами. Меня вернул к действительности громкий вопль. Он расколол тишину ночи и как ножом прошелся по моим нервам. Я выронил трубку, отпрянул от окна и застыл, не в силах пошевелиться от невыносимого ужаса.

— Отец! — раздался пронзительный крик.

И снова:

— Отец! О Боже! Спасите его! Спасите!

То был голос Изиды Клау!

Сопровождая ее отца во время различных расследований, я привык брать с собой оружие и сейчас, держа в руке взведенный пистолет с полной обоймой внутри, выскочил в коридор и бросился к лестнице. Прямо передо мной хлопнула дверь, появился сэр Джеймс, надевая на бегу халат. Мы успели лишь обменяться быстрым взглядом; лицо его было бледно; вместе мы бросились в зал, испещренный пятнами призрачного лунного света.

— Вы слышали? — тяжело дыша, прохрипел сэр Джеймс. — Кричала мисс Клау! Что случилось, во имя Господа? Где она?

Не успел он задать свой вопрос, как мы очутились в бильярдной — и получили ответ. Изида Клау, в халате, наброшенном поверх ночной рубашки, стояла на коленях у кушетки, на которой распростерся ее отец.