Садека Джонсон – Желтая жена (страница 18)

– Что такое?

Она показала подбородком за борт. Тогда-то я и увидела поднимающиеся впереди высокие здания. Очертания города были в точности такими, как на фотографиях в газете: стройные силуэты на фоне восходящего солнца и розоватого неба. Вероятно, это был Ричмонд. Пароход двигался вдоль берега. Вскоре матросы бросили якорь, и нас свели по трапу на сушу. Чтобы привести «товар» в надлежащий вид, нам выдали несколько фляг с водой. Я пила и пила, чувствуя, как живительная влага вливается в пересохшее горло.

– Подождем до темноты, – сказал капитан своим подручным. – Городским не нравится, когда мы гоним ниггеров по улицам средь бела дня.

Джек прошел мимо меня, посмеиваясь.

– Есть время отвязать одну и немного позабавиться, а? – крикнул он капитану.

– Ну уж нет. В прошлый раз я отдал тебе девчонку, а потом у нее недосчитались зубов. Больше я не намерен рисковать прибылью ради твоих забав.

Нам снова велели сесть на траву. В воздухе кружил рой мошек, и к зудящим укусам слепней, полученным накануне, добавились новые. Я смотрела на реку, несущую мутные воды, и, будь моя воля, окунулась бы не раздумывая. Мы молча сидели под деревом и слушали, как ветер шелестит листвой у нас над головами. Я постукивала пальцами по бедру, словно играя на пианино, – размеренные движения успокаивали, – а затем начала тихонько напевать себе под нос. В сумерках нам раздали по кукурузной лепешке с тонким ломтиком бекона. Скудный ужин, после которого я была все так же голодна. Когда мы покончили с едой, прозвучала команда подняться на ноги. Ночная тьма окутала город, в небе зажглись звезды – россыпь мерцающих огоньков, смотревших на нас из черноты.

– И чтобы ни звука, – предупредил капитан, – не болтать, не петь, не стонать! Вперед!

Капитан мог бы не утруждать себя излишними предостережениями: привычка к покорности въелась в души стоявших перед ним рабов, как пот въелся в их жалкие обноски. Опущенные головы, сгорбленные плечи – я видела отчаяние и безнадежность на лицах спутников. Мы шли среди кустарников и чахлых деревьев, пока впереди не показался мост. «Мост Мейо»[13], – прочитала я на табличке. Мы прошли по мосту, и сразу за ним показалось здание, чьи освещенные окна поблескивали в темноте, словно перламутровые пуговицы. Мы миновали большой красивый дом с нарядным фронтоном и белыми колоннами. Затем нас повели по улицам: «Кэри-стрит», «Мейн-стрит», – читала я названия, – а после мы свернули направо на Франклин-стрит. Я старалась запомнить дорогу на случай, если представится возможность побега. Вскоре наш печальный караван покинул центральные улицы и нырнул в узкий проулок. Здесь было холодно, в воздухе висел густой смрад, отвратительнее которого я в жизни не нюхала, – влажный запах смерти. Надпись на стене гласила: «Переулок Лапье».

Подняв глаза, я увидела забор высотой в двенадцать футов, плотно усаженный поверху железными пиками, за которым виднелись крыши каких-то построек. Итак, вот она – тюрьма Лапье, куда отправила меня миссис Дельфина. Меня охватило острое предчувствие, что, оказавшись внутри, я уже никогда не сумею вырваться на свободу и даже не смогу общаться с внешним миром, навсегда оставшись пленницей. Я хотела ускорить шаг, чтобы не отстать от товарищей, но споткнулась, как будто сама судьба обернулась камнем, лежавшим у меня на дороге. Прежде, чем я успела рухнуть на колени, соединявшая нас с Матильдой веревка натянулась, и я устояла.

Глава 11

Тюрьма Лапье

Пока нас вели по тюремному двору, я внимательно смотрела по сторонам и чутко прислушивалась к звукам вокруг. На небольшом участке земли разместились шесть деревянных построек. Две из них были двухэтажными. Та, что повыше, походила на хозяйскую усадьбу – в точности как у нас на плантации Белл. В других, поменьше, вероятно, находились служебные помещения: кухня, прачечная, контора управляющего и склад. Откуда-то неподалеку доносился собачий лай. Зловоние, которое я почувствовала еще в переулке, усилилось, превратившись в едкий тошнотворный смрад. Нас поджидала команда белых охранников из пятерых человек, у каждого на плече висело ружье, а из-за пояса торчал нож.

Поступила команда:

– Мужчины направо. Женщины налево.

Охранники начали перерезать веревки, которыми были стянуты руки невольников, и снимать болтавшуюся на шее веревочную петлю. Раны у меня на запястьях покрылись коричневой коркой запекшейся крови. Освободившись от пут, я впервые за десять дней смогла расправить плечи и потянуться всем телом, словно пробудившийся кот. Металлические ошейники, замки и цепи, сковывавшие мужчин, со звоном падали на булыжник, которым был вымощен двор. Но прежде чем мы успели насладиться мимолетным чувством свободы, нас погнали к длинному бараку из красного кирпича. Деревянная дверь открылась, и нас затолкали внутрь.

Мы оказались в толпе, плотно стиснутые со всех сторон потными людскими телами. В камере и без нас было полно заключенных – вероятно, больше сотни, – и все же нам пришлось влиться в эту человеческую массу. Дверь быстро захлопнулась, и в тот же миг на меня обрушились духота и ужасающая вонь – запах крови, пота, фекалий и рвоты. Дышать стало невозможно. Я чувствовала, как отравленный воздух заполняет легкие. Под ногами хлюпала какая-то липкая скользкая жижа. Я не понимала, как миссис Дельфина, зная о том, что представляет собой тюрьма Лапье, могла упечь меня в этот ад. Как вообще можно отправить человека в такое страшное место?! Голова закружилась, по телу разлилась слабость – я чувствовала, что вот-вот потеряю сознание. Колени подогнулись, но прежде, чем я рухнула на пол, Матильда подхватила меня под локоть.

– Эй, ты чего?

В полутьме лицо Матильды было едва различимо. Я вздохнула и опустила голову ей на грудь.

– Да, детка, так выглядит тюрьма, – пробормотала женщина. – Нас будут держать в камере до тех пор, пока не выставят на продажу.

– Откуда ты знаешь?

– Случалось бывать у Лапье прежде.

– Здесь вообще когда-нибудь убирают? – прохрипела я.

Матильда похлопала меня по спине – обычно так делала мама, когда хотела утешить.

– Ничего, скоро привыкнешь.

Но я знала, что никогда не привыкну к этому кошмару. Передо мной разверзлась настоящая бездна – я провалилась в самое чрево рабства. Желудок сжало судорогой, к горлу снова подкатила тошнота, на лбу выступил холодный пот: я стояла посреди преисподней, одинокая и испуганная. Немного освоившись, мои спутники начали передвигаться по камере в надежде отыскать родных и знакомых или хотя бы узнать новости о них. Внезапно Матильда издала радостный вопль, вскинула руки и метнулась в толпу. Она подбежала к рослому широкоплечему мужчине и упала в его объятия. Они долго обнимались, целовались, а затем снова обнимались. Когда лихорадка нежданной встречи немного улеглась, Матильда обернулась ко мне.

– Это мой муж. – Она смахнула бегущие по щекам слезы. – Три года назад его продали на другую плантацию.

– Сэм, – представился широкоплечий мужчина.

– Фиби Долорес Браун.

– У нее целая куча имен, – рассмеялась Матильда. Даже впотьмах было видно, как сквозь усталость и боль измученной женщины сияет ее подлинная красота. Наблюдая за счастливой парой, я вспоминала Эссекса. Сердце ныло от тоски и желания обнять любимого.

– Рад знакомству, – кивнул Сэм.

Я отошла, чтобы дать им возможность побыть наедине. После всего, что довелось пережить Матильде, она заслужила толику счастья, пусть и недолгого. Переступая через лежащих на полу людей и зловонные лужи, я вернулась в переднюю часть камеры, поближе к двери. Мама часто говорила, что отдых идет человеку на пользу – голова начинает лучше соображать. Я прикрыла нос и рот рукавом платья, надеясь хоть немного уменьшить смрад, и привалилась плечом к грязной стене.

Я узнала, что наступил рассвет, лишь после того, как открылась дверь, впустив в камеру немного света. Стоявший в проеме охранник предусмотрительно обвязал нос и рот шейным платком.

– Женщины, на выход, – скомандовал он.

Матильда протиснулась ко мне сквозь толпу.

– Нас поведут на аукцион, – сказала она. – Некоторым повезло гораздо меньше: беглецов оставляют в камере дожидаться порки.

Я вновь содрогнулась и призналась: хозяйка велела наказать меня за то, что я подняла на нее руку.

– Вряд ли они захотят исполосовать кнутом такую красотку, – усмехнулась Матильда. – Без шрамов ты стоишь намного больше. Держись поближе ко мне и ничего не бойся.

Я шагнула следом за Матильдой на солнечный свет. После ночи, проведенной в аду, воздух снаружи казался почти свежим. Я смогла наконец вдохнуть полной грудью.

– Сюда. Пошевеливайтесь! – прикрикивали охранники, грубо толкая нас, будто гнали стадо свиней. Нас привели во дворик, где были установлены четыре водяных насоса, и разделили на группы по пять человек.

Прозвучала новая команда:

– Всем как следует вымыться.

Женщины мылись по двое возле каждой колонки. Дожидаясь своей очереди, я заметила, что у некоторых были с собой небольшие холщовые сумки со сменой одежды. Я же прибыла в тюрьму с пустыми руками, если не считать дневника в кожаном переплете, спрятанного в потайном кармане нижней юбки, да самодельного ожерелья с половинкой сердечка, подарка Эссекса. К сожалению, переодеться мне было не во что. Поэтому, подойдя к крану, я смогла за отведенные несколько минут только ополоснуть лицо и смочить водой растрепанные волосы. Затем нас отвели в тесное подсобное помещение, где несколько чернокожих служанок раздали невольницам миски с тушеной капустой и индийским горошком, а также кукурузный хлеб. Получив блюдо, пригодное для еды, я почувствовала такое облегчение, что на миг забыла, где нахожусь.