Сабина Тислер – Похититель детей (страница 44)

Аллора, как и раньше, подметала улицу и площадь, приносила букеты в церковь и посадила цветы на безымянной могиле нонны. Она принесла из леса камень, который поставила на могиле. Она написала бы на нем «Миа нонна», но не умела писать.

Время от времени она мыла машину бургомистра и косила траву перед домом, пока Бернардо с важными людьми — землемером, геологом, архитектором и продавцом стройматериалов — распивал граппу. И мужчины смотрели на нее, как она босиком бегала за газонокосилкой, которая сама собой, словно подталкиваемая рукой призрака, ездила по лужайке и которой нужно было лишь управлять.

Бернардо сказал: «Мне кажется, что у нее намного больше талантов, чем можно подумать», и мужчины засмеялись, а Аллора подумала, что это очень любезно, что Бернардо говорит такое.

Были первые теплые дни, и наступило время цветения мака, который покрыл каждый луг, каждую оливковую рощу и каждую каменную террасу светящимися цветами, словно Моке нанес своей кистью море красных точек на холст.

Аллора каталась по слегка пологому лугу. Ей нравился влажный холодок травы, муравьи, ползающие по ее ногам и карабкающиеся по маленьким волоскам, словно на пути у них лежат стволы деревьев. Она гипнотизировала облака и мурлыкала себе под нос партизанскую песню, которую всегда напевала ее нонна. Это был совершенно тихий и мирный момент, когда вдруг белая собака-маремма, принадлежавшая пастуху, оскалив клыки, подскочила к Аллоре, бросилась на нее и вцепилась ей в руку.

Аллора издала такой душераздирающий вопль, что собака моментально выпустила ее руку из пасти и пустилась наутек так, словно встретила дьявола.

Бернардо нашел Аллору, когда она, белая как мел, стояла, прислонившись к оливковому дереву, и вылизывала место укуса. Это было уже слишком для бургомистра Сан Винченти, который до сих пор проявлял примерную стойкость, хотя каждую ночь ему снилась Аллора, спавшая в его доме всего лишь через несколько комнат, и который каждую ночь боролся с собой — решиться ли забраться к ней под одеяло. Он не решился. Ни единого раза, хотя все его друзья — землемер, геолог, архитектор и продавец стройматериалов — были твердо убеждены в противоположном. Но он много раз пробирался в ванную, в то время как Фиамма храпела, широко разинув рот, и наблюдал за своим лицом в зеркале, доставляя удовольствие самому себе и представляя, что Аллора наблюдает за ним.

Сейчас он уже больше не раздумывал, а просто прижался губами к ее измазанному кровью рту и целовал ее так долго и настойчиво, что Аллора забыла о ране и попыталась понять, что с ней происходит. Такого с ней еще не бывало. Ощущать чужой язык во рту было намного вкуснее, и это возбуждало сильнее, чем облизывание решетки, тарелок, столовых приборов или собственного отражения в зеркале. И она захрюкала от удовольствия, как хрюкала нонна, а Бернардо просто обезумел от желания. И ее ноги раздвинулись сами собой, она не могла и не хотела ничего с этим поделать, да что там — она даже не заметила этого. И все, что делал бургомистр, было так чудесно, это было такое неописуемое чувство, и она подумала, что лучшего, чем язык, описывающий круги в ее рту, не бывает. Ее тело зудело и становилось все горячее, словно августовское солнце проникло в каждую косточку, и небо упало на нее. У нее кружилась голова, и она больше не знала, где она. Ей казалось, что она летит, и она лишь смутно понимала, что то, что она чувствует, — это она сама, Аллора, которую она знала столько лет и все же не узнала. «Ага, значит, так умирают, — подумала она, — это так прекрасно!» И ей захотелось никогда больше не избавляться из этого дурмана. Но затем она взглянула на бургомистра, и ей стало его жалко. Его лицо было ярко-красным, он вспотел и стонал, и она подумала, что он умирает. Она хотела спросить, чем ему помочь, но затем ее словно накрыла волна, подняла и унесла на гребне наслаждения, и она снова закричала, словно на этот раз в ее плоть впился зубами сам Бернардо.

Бернардо лежал на ней очень тихо и едва дышал. Она плакала и молилась, чтобы он не умер. Бернардо сел, вытащил из кармана штанов огромный, тысячу раз использованный носовой платок и вытер потное лицо.

— Аллора, — сказала она.

Бернардо улыбнулся и встал.

— Идем со мной, — сказал он. — Мы должны перевязать тебе руку, а потом я покажу тебе кое-что.

Он подарил ей свой старый мопед, «Веспу», который уже много лет стоял в сарае для дров. Ему «Веспа» была уже не нужна, но она еще была на ходу. Аллора так обрадовалась, что поцеловала его в губы, однако Бернардо оттолкнул ее, нервно огляделся по сторонам и вел себя так, что Аллора ничего уже больше не понимала.

Аллора училась быстро. О том, что она так любила делать, нельзя было рассказывать никому, и нельзя было, чтобы их кто-то видел, это была тайна. И при этом нужно было быть только вдвоем, а не втроем или вчетвером. Дело в том, что когда она уселась на колени землемеру, поцеловала его в губы и засунула ему язык в рот, потому что обрадовалась, что он положил ей на тарелку второй кусок пирога, то его жена отреагировала таким припадком бешенства, что Аллора в ужасе сбежала в огород, спряталась там среди помидоров, едкий сок которых жег ей кожу, и все пыталась понять, что же она сделала не так.

Но за это время она уже изучила правила игры, придерживалась их, и все шло хорошо. Ни одна из жен не знала о жадной до любви Аллоре, которая любила раздвигать ноги, чтобы снова и снова вкусить рая.

Она поняла, что обращаться нужно исключительно к мужчинам, при этом ей было все равно к кому. С пастором она, хихикая, ела пирог с вишнями, который принесла ему вдова Браччини, и согревала ему ночью спину, потому что грубая конская попона, которой он укрывался уже двадцать лет, была слишком узкой. Утром она встала раньше него, вскипятила молоко и выстирала его белье. Никто не видел, как она уходила, и никто не видел, как она приходила, а Бернардо не спрашивал, где она провела ночь. Когда она в воскресенье утром принимала причастие из рук дона Маттео, то выглядела как Дева Мария во плоти, и ее взор был настолько обращен внутрь себя, что никто и никогда не мог бы подумать, что она знает мужчину, стоящего перед ними, лучше, чем кто-либо другой в селе.

С геологом она каталась по озеру Лаго Трасименто, наслаждалась мягким покачиванием маленькой лодки, пила крепкое красное вино на августовском солнце и языком играла на теле геолога, как на клавиатуре, пока солнце не исчезло за горами. От геолога она получила масло и маленький радиоприемник. И каждый вечер, перед тем как уснуть, слушала музыку. Она была такой же одинокой, как и раньше, но уже чувствовала себя, как человек, который имеет возможность каждый день кататься на американских горках.

Было жаркое послеобеденное время в мае, когда она на своей «Веспе» проехала через лес к руинам на гребне гор, откуда открывался вид сразу на две долины. Руины заросли вереском и дикой ежевикой, а стены сохранились лишь с подветренной стороны. И только деревянная оконная рама, чудом пережившая десятки лет, билась на ветру. И в этом окне стоял мужчина.

Он выглядел, как привидение. Как призрак, вернувшийся в дом своих предков. Аллора затормозила так резко, что чуть не перелетела через руль, и уставилась на него. Мужчина улыбнулся и исчез. Аллора ждала с бьющимся сердцем. Через несколько минут он вышел на улицу, потер ладоши, чтобы стряхнуть с них пыль, и посбивал колючки с брюк. Он был высок и красив, а взгляд его близко посаженных глаз словно гипнотизировал Аллору.

— Аллора, — сказала она.

— Пить хочешь? — спросил Кай. — У меня в машине есть вода.

Он пошел вокруг дома к своему джипу, и Аллора молча последовала за ним. Как марионетка, которую дергают за невидимые нити.

Он дал ей бутылку с водой, и она пила жадно и смущенно, и забрызгала свою футболку, но сухость в горле не проходила. Здесь никого не было. Они были одни в целом свете, и нигде не было жены, которая могла ворваться в комнату и устроить сцену бешенства, а этот мужчина был еще божественнее, чем бургомистр, пастор, землемер, геолог или продавец стройматериалов.

Она вернула ему бутылку с водой и уставилась на красных жуков с черными точками, которые ползали везде по лесной почве, но никогда раньше не бросались ей в глаза. Словно жуткое нашествие.

Он отпил глоток, завинтил крышку и бросил бутылку на заднее сиденье.

— Я много раз видел тебя в этих местах, — сказал он и улыбнулся.

— Аллора, — ответила она, повернулась и побежала, словно укушенная тарантулом, назад, к своей «Веспе», прыгнула на нее, запустила двигатель и стремительно умчалась. Ее лицо было ярко-красным, словно после забега на пять тысяч метров.

Он пожал плечами, поскольку это рассмешило его, и сел в машину. «Мышка боится меня, — подумал он, — бедняжка. А может, это и правильно».

У Аллоры не было страха. Она не боялась рая. Однако когда Кай посмотрел на нее, она впервые в жизни осознала, какая она. Она вдруг увидела себя его глазами: свои растрепанные волосы, которые еще никогда не приводил в порядок ни один парикмахер, свою заляпанную футболку и выцветшую юбку, свои расцарапанные лодыжки и огрубевшие, грязные ноги. Она была не уверена, чистый ли у нее рот, а ногти были слишком коротко обрезаны. Ей стало стыдно, и она впервые перестала нравиться себе самой, ей перестало нравиться собственное имя. Она влюбилась.