Сабина Тислер – Похититель детей (страница 34)

Все это ожидало ее, но у них был еще этот вечер. Этот один-единственный вечер. Втроем.

Послышались первые раскаты грома. Анна накрыла стол в кухне и поставила на него пару свечей. Провести здесь Рождество и Новый год — такое она хорошо себе представляла, но Гаральду и Феликсу всегда хотелось туда, где есть снег. Феликсу было десять лет, но он уже съезжал вслед за отцом с любой горы, в то время как Анна все еще училась тормозить «плугом» на пригорке для непонятливых.

Гаральд разговаривал с Пино и Самантой и громко смеялся. Он почти справился с кипарисами. Заметив Анну, выглядывающую из окна, он сказал, что придет через пять минут. Анна позвала Феликса. До ручья было недалеко. Его, правда, не было видно за густыми зарослями кустарника и деревьями, но сын должен был услышать ее. Обычно, когда его звали, он сразу же появлялся К тому же он знал, что ужин уже на столе.

Но Феликс не пришел.

Следующие минуты и часы Анна помнила так, словно это случилось вчера и с тех пор не прошло десять лет… Гаральд появился из-за утла дома с огромным пасхальным яйцом в руках. Он зашел в кухню.

— Взгляни-ка. Это подарок от Саманты и Пино Феликсу на Пасху.

Шоколадное яйцо было огромным, как футбольный мяч. Оно было обернуто в блестящую разноцветную бумагу, золотистую изнутри. Сверху на бумаге были нарисованы маленькие пасхальные зайцы, сидевшие между пошлыми цветочками.

Гаральд улыбался:

— Такого монстра трудно будет спрятать, но это так мило с их стороны. Кстати, у меня для тебя сюрприз.

— Да? — Анна любила сюрпризы.

— Люди, которые должны были появиться завтра, не приедут. У мужа инсульт. Так что мы можем остаться здесь на пасхальную неделю, если хочешь.

О чем разговор! Значит, этот вечер не последний. У Анны от радости стало совсем легко на душе.

— Я все время надеялась на что-то подобное! Фантастика! Конечно, мы остаемся. А как Феликс обрадуется! Он так переживал, что уже пора уезжать.

Гаральд поцеловал ее в лоб.

— Отнесу-ка я это яйцо-монстра в нашу спальню.

Анна вышла на террасу. Небо стало совсем черным. Дождь мог начаться в любую минуту.

— Феликс! Бегом домой! Ужинать!

Она кричала очень громко. Он должен был ее услышать, но ответа не было. Она услышала, как Пино завел свой «Фиат-Пунто» и как машина съехала по дороге вниз. Видно, у Пино и Саманты были какие-то планы на вечер, что случалось довольно редко.

Анна крикнула снова. Еще громче. Гаральд вышел на улицу.

— Пойду посмотрю, где его носит.

Он пробежал по лугу и исчез за кустами у ручья. В этом не было ничего необычного, но Анна почувствовала, как учащенно забилось сердце. Казалось, оно бьется прямо в горле. Ее лицо покраснело. Что-то тут было не так. Чтобы скрыть беспокойство, она зажгла сигарету. Вот упали первые капли дождя. Медленные, тяжелые, огромные капли, громко шлепающие по столу и оставляющие лужицы.

Вернулся Гаральд.

— Где, черт возьми, болтается этот парень? У него что, часов на руке нет?

— Конечно, у него есть часы! И он боится грозы! Не понимаю, почему он не идет домой.

Почему-то Анне не хотелось, чтобы Гаральд заметил, что ее трясет.

Гаральд схватил мобильный телефон:

— Схожу-ка я к озеру. Когда он появится, позвони мне.

До озера идти было приблизительно четверть часа. Гаральд и Анна не разрешали Феликсу играть там, не говоря уже о купании, — в озере были опасные водовороты, способные затянуть пловца в глубину.

Гаральд ушел. Быстрыми, широкими, энергичными шагами. Беспокойство вывело его из себя. Анна зашла в дом и встала у окна. Дождь усилился, вдобавок поднялся холодный ветер. Издалека доносились раскаты грома. Слава богу, пока гроза была далеко. Анну знобило. Она накинула куртку и снова закурила. Как загипнотизированная, она не могла оторвать взгляда от своего мобильного. «Пожалуйста, позвони и скажи, что нашел его. Пожалуйста, пожалуйста…»

Телефон зазвонил. Анна взглянула на дисплей и увидела, что это не Гаральд. «Подавление номера». Наверное, звонили из Германии.

— Да, алло?

Тон Анны был холодным. Сейчас ей было не до телефонных разговоров. Конечно же, это была ее мать.

— Да, все в порядке, у нас все хорошо, все здоровы. Нет, собственно, ничего нового. Ах да, я чуть не забыла, мы задержимся еще на неделю. Да, потому что не заехали очередные постояльцы. А как дела у вас? Ну, тогда все в лучшем виде. Нет, потому что я просто не знаю, что еще говорить. Мы ведь и завтра можем созвониться. Или на Пасху. Да, давай созвонимся в воскресенье до обеда. Да, и я тебе желаю того же. И передай привет папе. Чао. Да, да, конечно. Всего хорошего. Чао.

Она отключилась.

Почему она не сказала, что у нее разрывается сердце от страха? Что перехватывает дыхание, потому что жизнь остановилась, когда пропал сын? Она боялась, что мать привычным озабоченным тоном тут же начнет задавать тысячу вопросов. Вопросов, которые на самом деле были не вопросами, а скрытыми упреками. Вопросами, ответы на которые она даже и слушать не хотела. Этого она не выносила.

Анна посмотрела на часы. Гаральд ушел семь минут назад. На дорогу туда и обратно ему в любом случае нужно полчаса. Может быть, он даже пошел в обход озера. Значит, еще минут сорок пять. Она чувствовала, что долго так не выдержит, взяла газету, раскрыла ее и снова закрыла. Вытерла мокрой тряпкой стол. Вытерла нож на столе. Поставила моцареллу снова в холодильник. Выглянула в окно. Моросил дождь. Небо было серым. Она с трудом различала очертания кустов возле ручья. Может быть, Феликс просто спрятался, потому что не хотел бежать под дождем? Но где можно спрятаться в лесу? А у ручья или на лугу?

В деревню он точно не пошел. Там не было магазина, не было даже маленького бара. Что ему там делать? Пешком туда не меньше сорока пяти минут. Нет, там его быть не может. Но где же он, черт возьми? Может, побежал за каким-нибудь зверьком? За кошкой? За собакой? Может, он заблудился? Через час станет темно. О боже! А ночи сейчас, в апреле, холодные.

Гаральда не было уже одиннадцать минут.

Она попыталась вспомнить, во что был одет Феликс. Синяя трикотажная рубашка? Нет, он надевал ее вчера. Или на нем была только футболка? Та, белая, с Гуфи? Или коричневая, с Эйфелевой башней, которую они привезли ему осенью из Парижа? Это же с ума можно сойти, она даже не знает, во что он одет!

Так, спокойно. Только без паники. Гаральд его найдет. Гаральд с этим справится. Через пару минут, промокшие до нитки и держась за руки, они появятся на дорожке. Феликс еще такой маленький, с ужасно тоненькими ручонками и такими же тонкими ножками, с младенчески нежной кожей. Мягкие прямые светлые волосы вечно падали ему на глаза, но она уже не могла подстричь их. Он считал, что достиг того возраста, когда можно самостоятельно сходить к парикмахеру. «Ангел мой, — подумала она, — мой ангелочек… Почти прозрачный и такой беззащитный».

Иногда ее приводили в умиление его брошенные на пол брюки и пуловеры, которые он выворачивал наизнанку, когда раздевался, его заскорузлые от грязи носки, его кроссовки, размер которых странным образом увеличивался быстрее, чем рос он сам. Его расцарапанные лодыжки и загорелые ноги. Он пробивался в жизнь, и эта борьба начиналась с деревьев, кустов и ручьев. В своей комнате, рядом с внушающими ужас фантастическими фигурами и машинками разных моделей, он создал нагромождение из камней и палок и разрешал своему хомячку Хоббиту свободно бегать по этому хаосу, так что того целыми днями не было видно. Анна всегда удивлялась, как при этом зверек оставался в живых.

Гаральд шел по дорожке. Анна затаила дыхание. Он был один. Мокрая рубашка и брюки прилипли к телу, и с них стекала вода. Он шел медленно, как-то враз обессилев. Гроза была уже прямо над домом. Вспышки молний и раскаты грома следовали почти одновременно. Последние метры до дома Гаральд уже не шел, а бежал. Анна открыла дверь. Они не сказали друг другу ни слова, вдруг почувствовав себя самыми одинокими людьми на свете. Такими одинокими и покинутыми, что было даже стыдно смотреть друг на друга.

— Разденься, — сказала Анна, — и надень сухую одежду.

Он никак не отреагировал на ее слова.

— Я обежал вокруг всего этого проклятого озера, — задыхаясь, наконец сказал он. — Ничего. Никого. Я просто не могу представить, где он еще может быть.

Гаральд с такой силой ударил кулаком по столу, что Анна подумала, что он может так сломать себе руку. Она видела, как ему больно.

— Что же нам теперь делать?

Анна не сказала, а прошептала эти слова, потому что она обязательно должна была их произнести, хотя и знала, что ответа на них нет. Наверное, это и вывело его из себя.

— Я не знаю! — закричал он. — Не знаю, не знаю! Если бы я знал, что делать, то сделал бы что угодно, но я не знаю!

Он был на грани того, чтобы разрыдаться. И тогда она почувствовала, как возвращаются силы. Еще не все потеряно. Еще все возможно. Послезавтра будет Пасха. Они еще спрячут пасхальное яйцо, и будут бегать в саду, и есть клубничный пирог, и играть в бочче[28]. В солнечное теплое пасхальное воскресенье в Тоскане. Отец, мать, ребенок. Все остальное — абсурд. Это не реально. Такое бывает в кино, но не в жизни. Не в этом милом, уютном месте. И прежде всего, этого не могло случиться с ними. «Надо держать себя в руках, — подумала она, нельзя впадать в истерику».