Сабина Тислер – Похититель детей (страница 12)

Ватцки стоял у окна, наблюдал за своим начальником и не торопил его.

— Я отослал водолазов по домам, — тихо сказал он.

— Естественно! — взорвался Карстен. — Конечно, логично! Или тебе нужно было для этого мое благословение?

Ватцки не обиделся на грубый тон, он слишком давно знал Карстена. Если шефа что-то задевало за живое, он становился грубым и несправедливым. И на допросах он тогда выходил из себя, но Ватцки всегда возвращал его в рамки реальности. Ватцки чувствовал себя поводырем этого сердитого старика, у которого когда-то была мечта сделать мир лучше и который сейчас, на исходе пятидесяти лет, был вынужден признать, что у него ничего не получилось. Мир вокруг становился все более жестоким и, что самое главное, более подлым.

— Кто его нашел? — заорал Швирс. — Родной отец на вечерней прогулке?

— Какой-то пенсионер, — ответил Ватцки подчеркнуто спокойно. — Герберт Клатт. У него домик на участке номер двадцать три. Он часто делает обход колонии, чтобы посмотреть, все ли в порядке. Ему бросилось в глаза, что куда-то пропал уродливый ангел, который был рядом с фонарем. Он лежит снаружи. Им, видимо, выбили окно. Затем Клатт внимательно осмотрел домик и обнаружил разбитое окно. Он подумал, что это обычный взлом, который устроили бродяги, чтобы переночевать в сухом месте, и вызвал полицию. А затем коллеги нашли Беньямина.

Карстен кивнул.

— А кому принадлежит домик?

— Семейной паре по фамилии Бризе. Электрик и его жена. Они пенсионеры. Живут в Штеглице. Мы попытались дозвониться до них, но их нет дома.

Карстен кивнул коллегам из трассологии.

— Можете начинать. С меня достаточно.

Он вышел на улицу. Ватцки следовал за ним на почтительном расстоянии, чтобы не раздражать.

В этот момент в сад зашел патологоанатом. Он опоздал.

— Если бы я полчаса назад знал, когда наступила смерть, когда его убили, то уже мог бы арестовать преступника, — с упреком заявил Карстен.

— Дайте мне две минуты, и я скажу вам имя, которое он прошептал на последнем выдохе, — огрызнулся патологоанатом и исчез в домике.

— Он ненадежная задница, — сказал Карстен, обращаясь к Ватцки. — Но он мне нравится. Едем к родителям.

— Ты так уверен? Я имею в виду, что идентификация…

— Я уверен! — рявкнул Карстен. — Я видел фотографии. Этот мальчик не похож на других. Его лицо я не забуду никогда в жизни. Этот ребенок — Беньямин Вагнер.

14

Будильник показывал шесть часов двадцать минут утра, когда зазвонил телефон. Марайке Косвиг застонала и еще пару секунд была не в состоянии как-то реагировать или двигаться. Беттина обняла ее и прижала к себе. Беттина даже в полусне могла проявлять силу, на что Марайке была способна лишь после душа и двух чашек кофе.

— Не снимай трубку, — прошептала Беттина. — Не трогай этот идиотский телефон. Тебя просто нет дома. Баста.

— Я должна, — пробормотала Марайке, пытаясь освободиться от цепких, как у спрута, объятий подруги и дотянуться до телефона, стоявшего возле кровати на полу.

Она двумя пальцами столкнула трубку с аппарата и с полуметрового расстояния буркнула:

— Да?

Беттина подобралась поближе, желая послушать разговор, что ей, однако не удалось, потому что Марайке моментально проснулась и выпрыгнула из постели. Длина телефонного кабеля позволяла ей пройти пару метров по комнате с телефоном в руках. На Марайке была короткая тонкая ночная рубашка, и во время разговора она постоянно отбрасывала со лба длинные волосы.

Беттина, подперев голову левой рукой, смотрела на нее. «Останься со мной, — думала она. — На следующей неделе мы с тобой полетим в Индонезию. Не делай глупостей, забудь о работе, останься со мной, иначе я сойду с ума».

— Если я сяду на поезд в восемь, то буду в Берлине в полицай-президиуме в одиннадцать, — сказала Марайке. Беттина снова упала на постель, взяла подушку Марайке и прижала ее к лицу, чтобы подчеркнуть свое отчаяние и глубоко вдохнуть запах подруги.

— Конечно, — сказала Марайке. — Все, что у меня есть из документов, я привезу.

Она положила трубку и прыгнула в постель. Легла на Беттину, отбросила подушку и принялась покрывать лицо подруги поцелуями.

— Мне очень жаль, mia cara[6], но нужно ехать в Берлин. Обменяться информацией. Совершено убийство маленького мальчика, причем почти так же, как три года назад убили Даниэля Долля. Может быть, это не затянется надолго. Возможно, я вернусь через два дня.

— Я умру без тебя. — Беттина посмотрела на Марайке и нежно погладила ее по голове.

— Я знаю.

Марайке целовала Беттину долго и страстно, и Беттина обнимала ее так крепко, словно не хотела больше отпускать. Но Марайке уже полностью проснулась, поэтому освободилась из объятий подруги безо всяких проблем.

— Не сердись, сладкая моя. Я бегу под душ. Сделаешь кофе?

Марайке выпрыгнула из постели и побежала в ванную. Беттина поражалась ее подвижности, которая сохранилась даже сейчас, когда подруге уже под сорок. У нее было такое чувство, что если бы потребовалось, то Марайке без труда смогла бы сделать сальто прямо с края кровати.

Гораздо тяжелее, чем подруга, Беттина поднялась с кровати и, накинув домашний халат, отправилась готовить завтрак.

Уже через двадцать минут Марайке пила свой кофе. Черный, без молока и сахара, обжигающе горячий. В джинсах, блузе и жакете, слегка подкрашенная, с первой сигаретой в зубах, она намазывала тост «Нутеллой».

— С одной стороны, я надеюсь, что это один и тот же убийца, — сказала Марайке, — потому что тогда у нас будет на сто процентов больше информации о нем и вдвое больше шансов определить, где он допустил ошибку. С другой стороны, в таком случае мы сталкиваемся не с отдельным преступлением, а с серийным убийцей, и поэтому дело становится чрезвычайным.

— Значит, ты останешься в Берлине?

— Не знаю. Без понятия. Сначала я должна посмотреть, как идет расследование и какие данные имеются у моих коллег.

Марайке посмотрела на часы и залпом допила кофе.

— Мне надо бежать. К сожалению.

— Этот проклятый убийца убивает и наши отношения, — с несчастным видом пробормотала Беттина.

— Не болтай глупостей. — Марайке подошла к подруге и обняла ее. — Понимаешь, это может стать делом моей жизни, Беттина. Не забывай этого и береги мои нервы. Я вернусь как можно скорее!

Она сунула руку под халат Беттины и нежно погладила ее левую грудь.

— Я очень, очень верная старая душа, сладкая моя!

Марайке поцеловала ее, и Беттина ответила таким поцелуем, словно он был последним в ее жизни.

— Ciao, bella[7], — шепнула Марайке, взяла сумку и вышла из кухни. — Я позвоню тебе, как только что-то узнаю! — крикнула она уже из коридора.

Дверь захлопнулась, Марайке исчезла.

— Ciao, bellina[8], — прошептала Беттина и налила себе еще кофе.

15

Когда поезд из Геттингена прибыл в Берлин, на вокзал «Зоо», он опаздывал на семнадцать минут. Марайке стояла у выхода из вагона и потерянно смотрела из окна, пока поезд медленно громыхал мимо оживленных улиц, отремонтированных с большими затратами старых зданий, убогих задних дворов и универмагов. Было такое чувство, будто в ней что-то изменилось, и она боялась того, что сразу же придется сконцентрироваться на различных фактах и деталях убийства ребенка. Какая-то бабушка в ее купе всю поездку пыталась научить внука идиотской скороговорке «In Ulm und um Ulm und um Ulm herum wachsen Ulmen»[9].

Мальчик не понимал смысла фразы. Наверное, он вообще не знал, что такое Ульм, поэтому и не мог запомнить слова. Он только постоянно бормотал какие-то нечленораздельные звуки типа «у», а бабуля, как автомат, все время повторяла эту фразу. Марайке чуть не сошла с ума от этого представления, но предпочла не вмешиваться, не желая ввязываться в бессмысленную дискуссию со старой дамой. Однако эта идиотская скороговорка все время вертелась в голове, и Марайке была не в состоянии еще раз перечитать протоколы расследования убийства Даниэля Долля и вспомнить все подробности. Теперь ее мучила совесть, что она не подготовилась на все сто процентов.

Между тем проход наполнился людьми, желающими выйти на вокзале «Зоо». За три человека позади Марайке стояла бабушка с внуком. Когда поезд подъезжал к вокзалу, Марайке услышала, как старуха сказала внуку: «Как, ты не знаешь, что такое Ульм? Ульм — это большой красивый город, а в Ульме и возле Ульма и вокруг Ульма растут сплошь одни вязы».

«Да, доверять воспитание бабушкам и дедушкам — не всегда самое лучшее решение», — раздраженно подумала Марайке и вышла из вагона. Беттине хотелось иметь детей, и она уже два года донимала Марайке просьбой взять ребенка. Однако Марайке этого не хотела. Ее и так постоянно грызла совесть, что из-за работы не хватает времени даже на Беттину. Откуда же взять время еще и для того, чтобы заботиться о ребенке? Хотя тогда исполнилась бы мечта Беттины и она не была бы зациклена только на ней. Беттина работала на полставки в школе секретаршей, каждый день после обеда, а также в субботу и воскресенье она была свободна и ей нечем было заняться. Марайке вздохнула. Когда-то им все равно придется принимать решение.

На перроне она огляделась в поисках выхода из вокзала. Люди торопливо шли в разные стороны, и по их движению она не могла определить, где выход. Поэтому она не раздумывая направилась к лестнице, и вздрогнула, когда кто-то обратился к ней: