Сабина Шпильрейн – Опасный метод лечения шизофрении (страница 25)

Я благодарна профессору Фрейду за сообщение, что обрезание – это символ кастрации200. Определенные австралийские негры имеют церемонию кастрации, в то время как соседние племена имеют церемонию выбивания двух резцов. Это церемонии жертвоприношения: лишают себя мужественности, то есть символически убивают сексуальность в себе, чтобы не разрушиться в действительности; ведь без деструкции становление невозможно! Одна женщина мне рассказала, что когда ей под наркозом удаляли зуб, она видела во сне, что разрешается от бремени. Нас не удивляет, если во сне удаление зуба выступает как символ родов. Итак, роды = удаление зуба = кастрация, то есть порождение воспринимается как кастрация. Тауск сообщил мне о случае, когда больной воспринимал коитус непосредственно как кастрацию: при этом якобы пенис отрезается во влагалище. Именно самоудовлетворение представляется (в сновидениях) как удаление зубов = кастрация. Сообразно этому можно составить уравнение:

коитус;

зачатие = кастрация;

роды.

Самодеструкцию можно заменить деструкцией жертвы. В христианском мировоззрении Христос претерпевает жертвенную смерть и умирает вместо людей, которые в религиозном понимания условно страдают вместе с ним. Через эту условную самодеструкцию достигается, так сказать, то же самое, чего достиг Христос своей самодеструкцией, а именно воскрешение. Саморазрушение происходит для христианского мировоззрения в картине положения во гроб, обратного положения в мать-землю. Воскрешение – это возрождение.

Плиний говорит об одном греческом обычае: «Принимаемый за мертвого так долго считается нечистым, пока не проделает символическое возрождение» (Колер). Как доказывает Либрехт, акт возрождения происходит через подобное лону матери округлое отверстие в крыше. В Индии инструмент возрождения – это золотая корова; в эту корову вносят подлежащего возрождению и опять вытаскивают его наружу, через детородные органы коровы. В Иерусалиме или в Мекке возвращающемуся дозволено войти внутрь, но, вместо того, чтоб подвергнуть его обратному помещению в мать, за него жертвуют овцу или козу. Это доказывает, что жертва рассматривается как аналог введения в чрево матери. Процедура жертвования происходит, по Колеру, следующим образом:

«Прежде, чем он войдет в дверь дома, он остановится с растопыренными ногами так, что жертва может лежать между ними. Потом ее кладут на левый бок, мусульманин потом направляет ее голову на юг, то есть к Мекке, а христианин, напротив, на восток, то есть на Иерусалим, и ей перерезают глотку непосредственно перед порогом или на нем. Когда возвращается христианин, то на его лбу кровью – небольшим ее количеством – изображают крест. Потом он шагает через жертву и кровь в дом и приносит часть одежды, которую он носит в церковь, где священник ее благословляет». Положение жертвы между раздвинутыми ногами возвращающегося домой соответствует положению ребенка при рождении. На связь со смертью Христа указывает крест, нарисованный кровью на лбу возвращающегося. Он умирает и опять рождается как Христос.

И эта глава также нам показала, что становление проистекает из деструкции; и здесь производитель – дарящий жизнь – бог превращался в ребенка, который возвращается обратно в чрево матери. Смерть сама по себе ужасна, смерть на службе сексуального инстинкта, то есть как его разрушающий компонент, ведущий к становлению, приносит благо. Вечная же жизнь не приносит человеку блага; это мы видим также в легенде об источнике жизни. Я привожу соответствующее место из сказания об Александре (по Фридлендеру): повар Александра случайно достиг искомого источника; он хотел ополоснуть в воде соленую рыбу, как внезапно рыба ожила и от него ускользнула. Повар сам купается в той же воде и благодаря этому приобретает бессмертие, но оно ему не приносит ничего хорошего: царь, которому он рассказывает про это чудо, приходит в ярость от того, что не узнал о нем раньше, и приказывает повара, которого нельзя убить, бросить в озеро. Повар становится опасным демоном озера, которому (по другим легендам) также приносят жертвы. Повар, желавший достичь бессмертия, получает наказание, заключающееся в том, что он опять попадает в воду, то есть в древнейший, первоначальный элемент (чрево матери)²⁰¹, и его жизненная сила, не находящая деструкции, действует опасно разрушающе. Аналог повару мы встретили в растении андрогине или в опасных земляных человечках, которые еще не пришли к рождению. Убивая опасную траву, ее делают благой (убивать = рождение). Еще один аналог беспокойно яростному в воде повару – это Летучий голландец. Фридлендеру тоже пришла в голову эта аналогия. Согласно Графу²⁰², это неутомимое плавание Голландца под парусами взад и вперед выражает его душевное состояние, в котором он напрасно тоскует по соответствующему объекту. Повар тоскует по смерти, а Летучий голландец нам показывает, что смерть, к которой он стремится – это эротическая смерть, ведущая к новому становлению, так как Сента и Голландец поднимаются из волн, обнявшись.

«По старым преданиям Адам получил при своем уходе из рая не палку (= древо жизни по Вюнше), а геомантическое кольцо с мировым крестом (® < 5), которое он передал своим потомкам. Через них он попал в Египет и рассматривался как тайна всякой науки»²⁰³.

На место древа жизни становится – по Вюнше – кольцо. Кольцо как древо является, следовательно, символом генезиса. Вюнше здесь обращает внимание на место в «Рейнеке-лисе» Гете²⁰⁴ (песнь 10), где сказано о золотом кольце с тремя выгравированными еврейскими словами, предназначавшимися, по словам лиса, королю: три выгравированных имени принес Сет набожный, вернувшийся из рая, где он искал масло милосердия. Как мы знаем, Сиф приносит три яблочных семечка или три отростка из рая, из которых потом развивается дерево жизни, три выгравированных в кольце слова, следовательно, это символы дарящей жизнь силы кольца²⁰⁵. Так, кольцо в «Песни о Нибелунгах» становится нам ближе в своем значении как символ зачатия и нового созидания, жизненной силы, приведшей к гибели.

Мир может быть освобожден лишь тогда, когда жизнь возвращается к истоку, что символически представляется так, что кольцо (жизнь) возвращается на место своего происхождения, из которого оно было взято.

В этой второй части я ограничила себя некоторыми попытками с целью проиллюстрировать на основании различных примеров применимость рассмотренных в первой части воззрений на мифологию. Доказательство должно быть оставлено для более обширного, более глубокого исследования, равно как и некоторые современные психологические или мифологические образования в своем деструктивном компоненте сексуальности следует отложить на потом. Я думаю, однако, что мои примеры показывают достаточно ясно, что соответственно биологическим фактам и влечение размножения психологически также состоит из двух антагонистических компонентов и, следовательно, в равной мере является влечением становления и влечением разрушения.

Вклад в познание детской души

(1912) 1. Анализ девочки

Мои родители, особенно мать, гордились «чистотой» и «наивностью» их дочери; также и мои подруги не хотели «загрязнять» меня просветительскими вопросами. В гимназии из соображений хорошего воспитания не рассматривались вопросы оплодотворения у животных. В конце концов, я нравилась сама себе со своей «невинностью» и боялась оскверниться посредством познания. Произошло так, что лишь поступив в университет, на занятиях по зоологии я узнала кое-что о сексуальных отношениях.

Во время семестра в клинике я испытала известный всем начинающим страх перед болезнями, но мне бросилось в глаза, что мой страх обладает чем-то специфическим: я боялась лишь нескольких инфекционных болезней, которые я персонифицировала. Например, в моем представлении чума была темной фигурой с красными, горящими глазами и т. п. Я знала, что этот вид страха исходит из моего детства. До 6–7 мне не был страшен «ни один черт». Благодаря храбрости меня всегда ставили в пример моему брату, и я пользовалась этим, когда насмехалась над ним, выскакивала из темного укрытия или рассказывала ему страшные истории. У меня была богатая фантазия: я была богиней и правила мощной империей; я обладала силой, которую я называла «силой полета», так как я образовала это слово от французского глагола «parter» = летать. Данный несуществующий глагол – это, вероятно, продукт от глаголов «partir» = уходить прочь и «porter»=носить. Таким образом и получилась уносящая меня прочь сила. При помощи этой силы я могла узнать все и достичь всего, что хотела. И если я лишь косвенно думала о реальности моей фантазии, то все равно это выглядело слишком привлекательно, чтобы не думать об этом: «Авраам»²⁰⁶ все-таки явился на небеса живым, почему такое чудо не могло произойти со мной? Я обладала никому не известной силой и определенно была избрана богом. Родители ничего не знали об этой части моей душевной жизни, хотя я была убеждена, что ничего не скрывала от них; я не считала это чем-то особенно важным и опасалась, что взрослые будут смеяться надо мной. Во мне всегда жил критик, которому была известна разница между реальностью и фантазией. К этому времени я не нуждалась в том, чтобы слушать сказки других людей: я и сама могла сочинять их с большим удовольствием, но я хотела знать правду. То, что я пугала моего брата, не ускользнуло от внимания моих родителей, и однажды отец сказал мне: «Подожди, судьба накажет тебя: однажды ты тоже испытаешь страх, и тогда ты узнаешь, каково было твоему брату». Не думаю, что я восприняла эту угрозу всерьез, но ее последствия все же очевидны; в один прекрасный день я очень сильно испугалась, когда на комоде в соседней комнате увидела двух черных кошек. Это, вероятно, была иллюзия, но настолько явная, что я до сих пор ясно вижу этих животных, они совершенно спокойно сидели рядом друг с другом. «Это смерть» или «чума», – думала я. С этого момента сразу же начался период страха: если я оставалась одна в темноте, то видела много страшных животных, чувствовала, что неизвестная сила пытается вырвать меня у родителей, и они должны были крепко держать меня за обе руки. С большим страхом и интересом я слушала описания различных болезней, которые ночью обнаруживала у себя, и они в образах людей хотели «напасть» на меня или «унести». Для людей, не являющихся психоаналитиками, все стало бы ясно: отец запугал ребенка, его угроза оказала внушение, и ребенок начал испытывать страх. У психоаналитика же вопросы появляются лишь сейчас: прежде всего – почему страх управляется непосредственно через видение кошек? Что это за «фантазии», которыми были заняты мысли ребенка? Разве они не связаны с сексуальностью, которая полностью отсутствует в этом описании? На последний вопрос я с решимостью должна ответить утвердительно. Насколько я себя помню до 3–4 лет, и это могут подтвердить мои родители, меня мучили различные вопросы: откуда появляются люди (дети)? Где начало всех начал и конец всех концов? Особенно невыносимой была мысль о бесконечности. Также меня интересовал тот факт, почему все люди разные, особенно мое любопытство было приковано к американцам, потому что они должны были ходить под нами, так как земля круглая, головами вниз и ногами вверх. В течение длительного времени я неустанно копала яму в земле и каждый раз спрашивала мать, как долго мне еще нужно копать, чтобы прорыть яму насквозь и вытащить за ноги какого-нибудь американца. В случае анализа взрослого человека на основе большого опыта отдельных личностей и народной психологии мы бы сразу истолковали этот случай как бессознательную фантазию о рождении, но в случае с «невинным ребенком» мы не отважимся на это; поэтому только ради полноты картины я упоминаю здесь другую любимую мной игру – изготовление воздушных шаров и других летающих игрушек из бумаги. В 5 лет я уже знала, что в чреве матери есть ребенок, которого она потом «родит». Я представляла себе это так, что ребенка вынимают из нее каким-либо образом, например, что ее разрезают или, как мне кто-то сказал, что пуп, запирающий живот, безболезненно разматывается, и потом вынимается малыш. Но вопрос, откуда берутся дети, по-прежнему оставался для меня terra incognita, и я продолжала спрашивать, я также интересовалась, кто создал отца, мать, предков матери, и, наконец, кто создал господа бога. Пожалуй, это значило, что господь бог всегда был здесь. К тому же я знала, что человек был создан из земли, в то время как господь бог вдохнул в него свое дыхание. Это рассказала мне мать, когда она терла друг о друга руки, то при этом образовывалась земля. Каким образом я объединила теории о рождении и о происхождении земли? Появился ли, пожалуй, первый человек из земли? Потому что иначе, как я помню, думала, что господь бог без совершения какого-либо действия, лишь благодаря желанию создает ребенка в чреве матери. Моим страстным желанием было желание создать живого человека как господь бог. Поэтому в моих фантазиях я представляю себя всезнающей и всемогущей богиней. Я пыталась создать людей из земли, глины, из всех имеющихся материалов, но мне не удалось их оживить. Я занималась черчением великолепных дворцов, выдумкой мира животных и растений для моей империи. Однажды дядя, химик по профессии, показал нам эксперимент, который восхитил меня: он опустил в раствор соли свинца цинковый стержень, из которого образовалась структура с многочисленными разветвлениями как настоящее дерево. На меня нашло прозрение: химия – это сила, творящая чудеса! И я стала «алхимиком». Думаю, что еще до этого эксперимента, но, возможно, лишь после него к великому негодованию моих родителей я приобрела дурную привычку: остатки пищи и питья я вываливала на стол, все тщательно смешивала, в результате чего образовывалось много грязи, потому что я хотела посмотреть, что из этого выйдет. Я радовалась, когда один цвет превращался в другой, или когда образовывалась совсем другая форма или консистенция. Таким образом, из-за чувства радости или страха, которые охватывали меня, я не могу забыть смесь, как частичку вещества, превращающуюся под действием неизвестной силы какой-то жидкости в бумагу. Это предел фантазии? У меня было много «таинственных» жидкостей в бутылочках, «волшебных камней» и всего такого, от чего я ожидала великого «сотворения». Я постоянно мучила родителей вопросами, каким образом «сотворены» все предметы, и если я не могла «сотворить» человека, то я с усердием создавала оливки, мыло, все, что я только могла создать. Однажды я спросила одну мамашу, смогу ли я иметь детей, как мама. «Нет, – ответила она, – ты еще слишком маленькая, чтобы родить ребенка; сейчас ты можешь родить лишь котенка». Эти в шутку сказанные слова оказали воздействие: я ждала появления кошечки и переживала, что она окажется не настолько способным существом, как человек, если я не буду воспитывать ее с необходимой тщательностью. Я хотела добиться этого. Теперь мы имеем дело с сексуальной этиологией страха: кошечка, которая вызвала у меня состояние страха, была долгожданным ребенком. Собственно говоря, я видела двух кошек; возможно, я также думала (конечно же, бессознательно) о брате, моем верном товарище по играм, который, являясь младшим братом, должен был выполнять все, что я хотела. Непосредственной мыслью во время «видений» была такая: «это смерть» или «чума». В соответствии с этим, ребенок понимался мной как опасная, даже смертельная болезнь. Я часто нахожу у женщин представление о беременности и рождении в форме опасной болезни (инфекционное заболевание, чума, особенно бубонная чума), злокачественная опухоль, слабость, что кажется мне обычным явлением: сознательно или бессознательно женщина представляет себе новое существо как существо, растущее за счет предка. Интересно то, что порою мы с удовольствием реагируем на эти деструктивные представления, иногда со страхом, как минимум – с отвращением. Этот страх перед инфекционными заболеваниями остался у меня от упомянутого выше страха от ожидания ребенка, но не только от этого: я также боялась похитителя, соответственно, соблазнителя. В детстве, насколько охватывает мое сознание, я не имела «понятия» о сексуальном значении отца; как многие девочки моего возраста я, вероятно, верила, что отец существует для того, чтобы зарабатывать деньги, но, несмотря на это, я искала похитителя, т. е. мужчину. Однажды мы с братом вскарабкались на комод и молились с поднятыми к небу руками: «О, господи, возьми нас к себе» (как «Авраама»). Испугавшись, мать спустила нас вниз. Кроме опасений, что мы можем упасть, она также испугалась мысли о том, что она лишится своих детей (смерти детей). Во время припадка страха неизвестная сила хотела вырвать меня у моих родителей. Часто я думала о том, что могла бы улететь прочь против своей воли. Животные и болезни, которые я видела в образах живых существ, хотели «причинить мне страдания», забрать меня в зловещую, темную смерть. Этот инфантильный страх перед похищением, соответственно, соблазнением, превосходно представлен в стихотворении Гете «Лесной царь»: «Я люблю тебя, меня влечет твой прекрасный образ, но если ты будешь сопротивляться, то я применю силу», – шепчет мальчику его соблазнитель и одновременно выдает нам фантазии поэта о «любви к мальчикам». Сам Гете однажды должен был пережить это «желание страха», когда отец вместо своего возлюбленного выбрал его, а иначе он не смог бы так хорошо прочувствовать страх мальчика. Моим «Лесным королем» был господь бог. Следует добавить, что под «богом» я имею в виду молодого дядю. Когда он был гимназистом 13–14 лет, ему нравилось красоваться перед нами. Иногда он выдавал себя за бога, приводил нас в темную комнату, рассказывал страшные истории и играл на виолончели. Я смеялась над ним, а брат, несмотря на мои подбадривания, все равно боялся. Тогда мне было 3–4 года^207,208. В 2–3 года я сознательно забыла «божественные истории» и дядю. Но бессознательное интенсивно занималось им. В этом я вижу причину того, что однажды я видела сновидение об огромном боге, который был одет так же фантастически, как тогда мой дядя. Кроме того, я стала богиней и пугала моего брата, как однажды это делал наш дядя (известная идентификация с возлюбленным), и, наконец, я нафантазировала себе «всезнающего Моперли» (в качестве слуги?). В русском языке Моперль также называется «моськой». Впервые во время анализа мне бросилось в глаза то, что мы как-то называли дядю «моськой». Это его злило, и он давал нам конфеты, чтобы мы не называли его «дядя Мося». Фантазия быть унесенной богом (бессознательно дядей) всегда казалась мне забавной, потому что, очевидно, уже в раннем детстве у меня бессознательно появилась потребность в замене родительской любви. Только отцовская угроза превратила радость в страх.