Сабина Керн – Югэн (страница 2)

Кажется, они оба в шоке.

Арина, инстинктивно поднимая руки, упирается в его грудь. Пальцы ощущают ткань – чёрную рубашку и твёрдую мускулатуру под ней. Она машинально замечает, что и он сегодня при параде. Что, тоже куда-то собирался? На свидание? Эта мысль вызывает в ней странную волну раздражения. Тёмную. Колкую.

Девушка отдёргивает руки, чтобы убрать их, но они застывают в воздухе между ними.

– Извини, – её голос дрожит и уходит в тишину между их телами.

Она прикусывает губу, поднимает взгляд… И снова эта улыбка. Насмешка в уголке губ. Но в глазах – ничего смешного. В них – буря. Жаркая, жадная, сдерживаемая.

– Всё в порядке, – хрипло выдыхает он. – Мне приятно.

Голос севший, низкий. Слишком близко. Слишком жарко. Он наклоняется.

Первое, что она чувствует – запах. Тёплый, терпкий, обволакивающий. Не парфюм – нет, это запах мужского тела: слегка вяжущий, с нотками кожи и чего-то металлического. Как будто он пахнет оружием и опасностью. И всё это – не отталкивает, а тянет ближе. Этот запах – не чужой, не пугающий. Он настоящий. Живой. Такой, от которого кружится голова и дрожат колени. В нём столько мужской силы, что хочется вжаться в него ещё ближе. Раствориться. Поддаться.

Чёрт. Рэн снова чертыхается про себя. Он ведь хотел держаться от неё подальше. А теперь – она в его объятиях. Её ладони – на его груди. А это платье… оно обтягивает её бёдра, грудь, талию – каждый соблазнительный изгиб её миниатюрного тела. Она такая крошечная, хрупкая. Макушкой едва достаёт ему до ключиц. А её ладошки… такие маленькие. Как бы они выглядели на его коже… Чёрт.

Он тряхнул головой, будто хотел стряхнуть с себя морок. Чёрт. Стоп. Она ведь может быть несовершеннолетней. Мысль врезалась в разум, как лезвие, как ледяное ведро воды, опрокинутое на голову. Он же не извращенец. Не «охотится за школьницами в метро». Он никогда… Господи, да он всю жизнь контролировал себя, знал, где черта, за которую нельзя. А сейчас – эта девчонка, её запах, её глаза – сводят его с ума, лишают воли и стирают границы.

Рэн сжал кулаки, заставляя себя дышать. Дыши. Просто дыши.

В этот момент поезд накренился на повороте. И девушка, воспользовавшись качкой, развернулась в его объятиях – теперь её спина прижата к его груди. Он стиснул зубы. Боги. За что ему это испытание?

Арина смотрит в окно и наконец немного приходит в себя. Её сердце бешено стучит, дыхание сбилось, а в животе клубится нечто тяжёлое и тёплое. Он нереальный… Нереально сексуальный. И нереально близко. Желание жарко пульсирует между бёдер. Она сжимает ноги, стараясь успокоиться. Но не может.

Она мечтала о таком моменте. Столько раз. Просто коснуться. Просто быть рядом. А теперь… она хочет большего. Хочет почувствовать его губы. Его руки. Хочет зарыться пальцами под рубашку. Хочет дотронуться до его груди, живота, бёдер. Ощутить, как он срывается за грань, как его хриплый голос шепчет её имя, ломаясь на звуках…

Вдруг он касается её волос. Осторожно, почти нежно, перекидывает их через плечо, обнажая шею. И его дыхание касается мочки уха.

– Ты только хуже сделала, глупая, – шепчет он. Его голос дрожит от возбуждения. Мужчина почти рычит сдержанно, хрипло, так близко, что от вибрации его слов у неё мурашки по спине. Он напряжён весь, до кончиков пальцев, и она чувствует это… всем телом.

Он почти не двигается, но этого достаточно. Она ощущает – прямо внизу спины, сквозь тонкую ткань платья – как он прижимается к ней. Твёрдо. Безошибочно. И теперь у неё нет сомнений – он хотел держаться подальше. Хотел не подходить. А теперь… его тело само говорит за себя.

У Арины перехватывает дыхание. Щёки обжигает жар, но он будто расползается глубже: к груди, к животу, между бёдер. Всё внутри ноет, пульсирует, тянет. Она словно перестаёт существовать – есть только он, его голос, его горячее дыхание у её уха, и это жёсткое, твёрдое доказательство его желания, от которого подгибаются колени.

И вдруг – всё исчезает.

Мгновение – и как будто дёрнули стоп-кран – и реальность резко сменила кадр. Двери открываются с привычным звуком. Вагон сотрясается от шагов. Люди вываливаются наружу, унося с собой наваждение, от которого ещё кружится голова. Становится зябко. Слишком быстро, слишком обыденно. Словно ничего и не было.

Но было.

Она знает.

И он знает тоже.

Арина разворачивается, оглушённая, и видит: он стоит на перроне. Прямо перед дверью. Чёрная рубашка, закатанные рукава, руки, увитые татуировками, в карманах. Он не двигается. Только смотрит – исподлобья, обжигающе. Челюсть сжата до боли, по скулам ходят желваки. Он будто сдерживает что-то – тёмное, острое и опасное.

И она – тоже не отводит глаз.

Двери закрываются. Вагон трогается. А они продолжают смотреть друг на друга.

Никто не двигается. Будто всё уже произошло – и в то же время ещё только начинается.

Глава 3. Пепел

Снова воскресенье. И снова – пусто. Он не пришёл.

С того вечера в метро прошёл уже месяц, но внутри у девушки всё будто застыло. На ту самую вечеринку Арина так и не добралась. Отзвонилась, пообещала приехать в следующий раз. Ослеплённая, сбитая с толку, она просто доехала до своей съёмной квартирки, залезла под одеяло – и рассыпалась. Тихо, без свидетелей.

Слёзы лились рекой. Солёные и горячие, почти злые. Всё напряжение, вся внутренняя дрожь, вся невозможность ситуации – вырывались наружу одним потоком. Она плакала, пока не вымоталась до пустоты и не уснула прямо так – в одежде, в боли и одиночестве.

А потом потянулись дни и недели. Привычные, выматывающие. Учёба. Работа. Дом. И снова – учёба. Работа. Дом. Только теперь между этими буднями зияла невидимая трещина, обрывающаяся в пустоту.

Арина жалела. До ломоты. До тошноты.

К чёрту место. К чёрту людей вокруг. К чёрту даже имена – она не знала его, он не знал её. Это ничего не значило. Значило только то, как он смотрел. Как дышал рядом. Как сдерживал себя.

Надо было пересечь черту самой. Поддаться зову, инстинкту, безумию.

Девушка корила себя за нерешительность. За страх. За эту наивную, дурацкую «правильность», которая в самый неподходящий момент перехватила ей голос, парализовала тело. Ведь если бы он сделал шаг – всего один – она бы подчинилась без остатка. Прямо там. У всех на глазах.

Но он не сделал. Он тряхнул головой, сжал челюсти – и вышел. Он удержал себя. Она это видела. Чувствовала. Знала, сколько сил ему это стоило.

Но всё было бы по-другому, если бы она не растерялась. Если бы не позволила страху задушить её желание. Если бы в ответ на его сдержанность подарила ему свою смелость.

Но она молчала. А он исчез.

И каждое воскресенье, когда дверь кофейни открывалась, сердце девушки замирало – а потом снова падало вниз, не находя опоры в виде чернильных глаз и насмешливой улыбки. Будто время шло, а Арина всё ещё оставалась в том вагоне метро – прижатая к окну, разгорячённая, затопленная эмоциями, но без возможности двинуться. Будто всё остановилось там. С ним. А потом – началась тишина. Не умиротворяющая, а глухая, выжженная. Жизнь вроде бы продолжалась – но как будто безвкусная, бесцветная и на автомате.

Снова воскресенье. И снова – он не пошёл.

Рэн уже давно избегал тот район. Обходил улицы, где находилась кофейня. Сладости для сестры теперь покупал в других местах. И кофе пил в совсем иных заведениях. С тех пор – совершенно безвкусный кофе.

В тот вечер он почти переступил черту. Ещё чуть-чуть – и сорвался бы. Но сработала армейская выдержка. Или просто вовремя опустел вагон. Он выстоял. Справился. И это, казалось бы, должно было принести облегчение.

Но нет.

Что-то скребло внутри. Что-то не отпускало. Не давало той лёгкости, которая обычно накатывает, когда возвращаешься с задания домой – живой, целый, свободный.

Он стоял до последнего. Пока поезд не скрылся из виду. Пока в шуме колёс не растаяло её лицо. Пока пустота не захлопнулась.

А потом Рэн пошёл к другой. К той, что никогда не была его женщиной, но всегда удовлетворяла все его мужские потребности. К женщине, с которой всё давно было просто и ясно. Без чувств. Без обязательств. Его старая знакомая, любовница. Та, кто не была ему близка, но безупречно знала, чего он хочет. Та, кому он платил. И не потому, что не мог иначе, а потому что иначе – не имело смысла.

Он часто уезжал. На недели, месяцы. Иногда – в никуда. Он не знал, вернётся ли. И не хотел, чтобы кто-то ждал. Чтобы кто-то надеялся. Чтобы кто-то страдал.

Он не был тем, с кем живут. И сам давно уже разучился быть с кем-то.

Рэн зашёл на автомате, не сдерживая хмурого выражения. Внутри всё кипело, сжималось и требовало выхода. Он не стал говорить лишнего, не стал шутить, как обычно. На этот раз – ни лёгкости, ни игривости. Только напряжение в теле и злость, которую он не мог заглушить.

Он не смотрел ей в лицо. Просто делал то, зачем пришёл. Жёстко. Механично. Без удовольствия. Она не сопротивлялась, не задавала вопросов – знала правила. Он всегда платил хорошо. Не перегибал, умел держать себя в руках. Но сейчас всё было по-другому. Вместо привычного облегчения – глухая тяжесть.

Когда всё закончилось, мужчина резко встал, будто его ударило током. Молчание трещало в ушах. Он схватил ближайший светильник и с яростью метнул его в стену. Тот разлетелся с глухим стуком.