Сабин Дюран – Запомни меня навсегда (страница 51)

В «Лондисе» девушка с пирсингом в носу смотрит на фотографию Зака и не узнает его. Это мое любимое фото: в полудреме он лежит на шезлонге в нашем саду, склонив голову к солнцу. Я сняла его тайком. Девушка не знает никого по фамилии Хопкинс. Единственный большой дом поблизости – гостиница класса люкс «Приори». Зак однажды обмолвился, что его няню звали мисс Коус. Она носила накрахмаленную форму и жила в коттедже на ферме. Девушка говорит, что здесь есть Коус-авеню, но не знает никаких старушек, которые были нянями.

Отец Зака не ходил в паб. Он заказывал выпивку на дом, предпочитая пить в одиночестве. На всякий случай все равно захожу в бар. Хозяйка заведения родом из Таиланда и ничего не знает. Она советует мне вернуться к пляжу, к небольшому пансионату внизу холма. Владелец магазинчика сувениров торгует там уже много лет, возможно, он что-нибудь скажет.

Заморосил дождь. Застегиваю флисовую кофту, надеваю капюшон и иду в указанном направлении. Будучи подростком, Зак наверняка сидел в том пабе, скатывался с горы на велосипеде. Если он решил скрываться здесь, то живет же он хоть какой-то общественной жизнью. Ходит по этим тротуарам, делает покупки в этих магазинчиках. Или я ошибаюсь? Словно слышу его голос: «Думал, ты мне доверяешь».

Деревня довольно приличная, повсюду синие и желтые шторы на окнах. Ничего устрашающего. Наверху главной улицы стоит магазинчик сувениров. Вхожу, звенит колокольчик. Воздух внутри сладковатый и чуть затхлый, пахнет карандашной стружкой и старыми книгами. Неужели мой муж тратил здесь свои карманные деньги на игрушечные самолетики, водные пистолеты или материалы для живописи – восковые мелки и альбомы бумаги для набросков? Пытаюсь представить его маленьким мальчиком, неторопливо выбирающим покупки. Ничего не выходит, и сердце ёкает в груди. Спрашиваю продавца, толстяка с румяными щеками и новыми вставными зубами, не помнит ли он его и не видел ли недавно, но нет. Он советует спросить в соседнем здании – на почте.

Трое светловолосых школьников выбирают сеть для ловли крабов, лысый мужчина в красных брюках достает деньги из банкомата. Я в растерянности. Остров оказался гораздо больше, чем я ожидала. Судя по карте, двадцать пять миль в длину, тринадцать в ширину. Его может тут и не быть. Он может находиться где угодно. Девушка у кассы тоже не слышала фамилию Хопкинс. Коус – да, есть здесь такая семья, хотя никто из них не работал няней, насколько она знает. Что касается больших домов, то их не так много, почти все давно переделали в многоквартирные.

– Простите, что ничем не могу помочь, – говорит она и тянется за пачкой сигарет «Силк-Кат», которую передает мужчине в красных брюках. – Жаль, что он пропал, милая! Представляю, какая у вас тоска на сердце.

Стою возле почты, рядом привязаны две таксы, которые громко лают.

В аптеке через дорогу в кресле у стойки сидит пожилая женщина с распухшими лодыжками. Фармацевт – высокий тощий юноша с запавшими щеками и выпирающим адамовым яблоком. Выкладываю свою жалостливую историю о пропавшем друге, Заке Хопкинсе, которого ищу. Рассказываю о доме его детства. Фармацевт качает головой, бросив взгляд на фото, зато из заднего помещения выходит темноволосая женщина с лекарством для пожилой покупательницы и тянет шею.

Старая леди тоже смотрит. Женщина помоложе спрашивает:

– Уж не сынок ли Джилли Джонс? Похож, правда?

Старая леди берет снимок и подносит ближе к лицу. Кивает, отдает мне обратно:

– Это точно сынок Джилли Джонс!

– Джонс? Нет. Не может быть! Вы, наверное…

Женщина помоложе отворачивается. Она не хочет со мной разговаривать. Чувствую себя неловко, будто сказала что-то не то. Старуха поднимается, я подаю ей руку, и мы вместе выходим из аптеки. Она опирается на меня, переходя через дорогу, и идет к лающим таксам. Отвязывает их и спрашивает:

– Ну, у него наконец-то все наладилось?

Я киваю:

– Да. Если мы говорим об одном и том же человеке, то да. Он стал художником. Причем хорошим.

– Вам стоит побеседовать с миссис Бристок. Она была соседкой Джилли Джонс. Все еще живет в том же доме. Она вспомнит, ведь она нянчила мальчишку. Идите. Возьмите снимок и покажите ей.

Старуха дает мне адрес, указывает направление палкой и удаляется шаркающей походкой вместе с таксами.

Я снова перехожу на другую сторону, сворачиваю к современному району. Дорога делает поворот, я тоже иду сначала налево, потом направо, затем двигаюсь в обратном направлении – заблудиться легко, дома выглядят одинаково – и, наконец, после десятиминутного подъема в гору, нахожу нужный дом. Он маленький и квадратный, с небольшим газончиком и спутниковой тарелкой, прикрепленной к крыше мансарды. На единственном окне – занавеска с фестонами.

Скорее всего, визит окажется пустой тратой времени. Представляю, как миссис Бристок смотрит на фотографию и качает головой. Отчасти я на это надеюсь.

Дверь открывает хрупкая женщина с тугими седыми локонами и мутными голубыми глазами за толстыми линзами очков. На ней жемчужные серьги в форме капель, платье в цветочек и золотые парчовые шлепанцы на изборожденных венами ногах. Когда я объясняю, зачем пришла – я все еще использую имя Зак Хопкинс, – она кладет мне на плечо костлявую руку и приглашает войти.

– Не беспокойтесь о собаке, пусть побегает в саду.

Она не спеша открывает заднюю дверь, чтобы выпустить Говарда. Он видит кошку и кидается в погоню. Мы с хозяйкой проходим в гостиную.

Там жарко и полно безделушек. Под каминной полкой полыхает газовое пламя, телевизор работает с выключенным звуком. От запаха роз кружится голова.

– Итак, милая, – говорит она, опускаясь в кресло. – Расскажите-ка снова, зачем вы пришли.

Присаживаюсь на край дивана, на столике сбоку от него стоят миска с ароматической смесью из сухих лепестков роз и высокая черная кошка из крученого стекла. Вынимаю фотографию и аккуратно кладу ее на стол.

– Это Джек Джонс, – мигом узнает она. – Сынок бедняжки Джилли.

Джек Джонс. Я бессильно откидываюсь на спинку дивана, подушки под головой сминаются.

– Вы уверены? Когда мы познакомились, его звали Зак Хопкинс.

– Нет, Джек Джонс! Она ради приличия называла себя миссис Джонс, но замужем не была. Это ее девичья фамилия, хотя… – Хозяйка машет рукой. – Теперь, когда вы об этом упомянули, я поняла, что мальчик взял фамилию отца. Изменил ее официально.

– Фамилию отца? Что вы имеете в виду?

– Бедняжка Джилли сильно расстроилась. Отец его знать не хотел, он был одним из тех парней с ярмарки или из морской академии, что приезжали на один день. Когда мальчику исполнилось пять лет, тот явился. Причем алиментов никогда не платил.

– Ничего не понимаю! У Зака, которого знала я, было оба родителя. Вы уверены?..

Снова передаю ей фотографию, она подносит ее к лицу.

– Да. Это точно Джек из соседнего дома! – Она отводит указательным пальцем занавеску. – Вон из того. Такой же, как мой, только их садик на склоне, а у меня сушилка для белья побольше.

Смотрю, куда она показывает. Такой же домик со спутниковой антенной на крыше. На дорожке валяется детский трехколесный велосипедик. Никакой это не особняк. И теннисного корта нет. Ни слуг, ни злого отца. Вообще никакого отца!

– Думаю, мы говорим о разных людях! – заявляю я.

Миссис Бристок поднимается на ноги и открывает шкафчик под телевизором. Достает альбом с фотографиями, листает.

– Вот! – говорит она, указывая пальцем. – Вот он. С Джилли на деревенском празднике. – Она подносит альбом к лицу, чтобы прочесть подпись под фотографией. – В 1985 году. Ему было тогда лет тринадцать.

Я внимательно рассматриваю фото. Женщина худая, лицо осунувшееся. Она в туфлях на каблуках, в розовом пальто, перетянутом на талии черным лакированным ремнем. Рядом с ней стоит недовольный мальчик, норовящий уйти из кадра. Высокий, каштановые волосы, синие глаза, резко очерченный рот.

– Она его била? – в итоге выдавливаю я.

– Джилли его обожала! – восклицает миссис Бристок. – Работала в супермаркете «Теско». Когда они стали вести круглосуточную торговлю, выходила в две смены. Машину водить так и не научилась, поэтому ездила туда на велосипеде. Для своего мальчика выбирала только самое лучшее. Избаловала его, конечно. Вечно шла у него на поводу. В том-то и проблема.

После продолжительной паузы спрашиваю дрожащим голосом:

– В какую школу он ходил?

– Сначала в нашу начальную, потом в общеобразовательную в Ньюпорте. Джилли хотела, чтобы он поступил в гимназию в Портсмуте, но отбор он не прошел. Помню, мальчик сильно рвался в художественный колледж. Как-то на Пасху выиграл деревенский конкурс и рисовал карикатуры на ярмарке в честь недельной регаты. Однако ничего не вышло. Оценки у него были не те.

Она умолкает и улыбается мне:

– Могу я вам что-нибудь предложить, милая? Пить хотите?

Я говорю, что хочу стакан воды и схожу за ней сама. Спрашиваю, что ей принести, она просит чаю – «рановато еще, ну да чего уж там!» Иду на кухню, ставлю чайник, смотрю в окно. Говард лежит посреди газона, рядом с поилкой для птиц.

Ни жестокого отца, ни побоев, ни холодных коридоров, ни стылых подвалов. Обычное детство в обычной деревне! Обожавшая его мать давала ему все, что заблагорассудится. Семья неполная, но от этого еще никто не умер. Ничего из того, что он мне рассказал, не было правдой. Сплошная ложь! Сколько раз я прощала его невыносимое поведение, его потребность контролировать все и вся, делая скидку на то, что ему пришлось вынести в детстве? Сколько безобразий ему сходило с рук?