С.Н. Адушев – Инквизиция: Томас де Торквемада (страница 6)

— Так ты не такой как они, ты чувствуешь боль?

— Каждое мгновение моей оставшийся жизни, — первая слеза выпала из его глаз, но и она была не прозрачной, а уже с желтоватой мутью внутри. — Без чувств в том числе боли, я не смогу исполнять свою лечебную практику, а если я прекращу её, то моих пациентов захлестнёт безудержный голод, и они обрушат его на весь род людской…

— Благими намереньями вымощена дорога в Ад, именно туда завещал вам путь Люцифер, — Томас покрыл себя крестом, принимая свои дальнейшие действия как благо во спасение. — Я же посланник церкви на этой осквернённой земле. Но чтобы мне стать Светом в этой тьме, я должен облечься грехом и мой грех – справедливость к тебе и таким как ты. Мой орден и дальше ждут кошмары наследия Люцифера, и наша борьба не заканчивается на тебе. Ты всего лишь очередной еретик, приговорённый мной к смерти…

— Тогда второй вариант не подойдёт вам, инквизитор, просто оставить всё как есть и быть может уцелеть… — умиротворённо улыбнулся лекарь. Он надеялся, что инквизитор сделает правильный выбор и его надежды оправдались.

— Эфемер? – окликнул его Томас и протянул в его сторону открытую ладонь. – Здесь больше нет смысла вести допрос. Дай мне крюк?

— Инквизитор, — фанатик беспрекословно поклонился и вложил в руку инквизитора свой крюк с пояса. Тонкая, но достаточно прочная цепь с его рукояти зазвенела и осыпалась на пол.

— Хемах, освети сей осквернённый дом Создателя, — Томас, не отводя взгляд с лекаря, попросил «несущего пламя» облить сей лазарет маслом. — Тёмное ремесло несёт только тёмные деянья и ты в кабале греха, лекарь, а я твоё избавление.

— Значит выбор сделан, инквизитор?

— Гораздо раньше, чем я тебе его озвучу. Твой грех святотатство, а я не могу оставить это безнаказанно. Ты изуродовал Его созданий, лишив того единственного всепрощения, которого удостоен каждый смертный в конце своего пути. Ты осквернил Его Храм своей тёмной практикой. Ты повинен во всех прегрешениях, перечисленных ранее, твой приговор – смерть и я твой палач, — Томас подошёл ближе и замер перед Марбасом, возвышаясь над ним, как гильотина. — Есть что сказать перед взором Создателя?

— Есть, да, есть… — он неумело сложил руки в мольбе, и инквизитора это позабавило. — Создатель, умоляю Тебя, сжалься надо мной и даруй мне быструю смерть, — запричитал лекарь, увидев, как инквизитор перебросил цепь через балку под потолком. В каждом его слове звучит желание жить, но не как покаяние или же страх. Лекарь ждал этого момента, чтобы снять с себя всю ту ответственность, в которой застрял как в колесе. — Не дай мне страдать, как другие. Я грешен! Я не придерживался веры и знаю это. Но сей смиренной молитвой я взываю к Тебе и прошу о милосердии…

— Достаточно, — Томас прокрутил в руке крюк так, чтобы его изогнутое остриё оказалось снизу кулака. Крепко сжав рукоять до характерного хруста кожаной оплётки. Свободной рукой ухватил за загривок лекаря и приподнял перед собой. — Боль будет справедливой и непредвзятой, она явится в полном объёме по всем твоим заслугам, — лекарь качается, стоять на обглоданных конечностях невыносимо, хоть он к этому уже привык. Томас постарался заглянуть ему в глаза, но под сальными паклями волос, заметен только неразборчивый блеск равнодушных глаз. Без доли сострадания, он вогнал крюк остриём ему под рёбра. Да так, что лекарь прогнулся от боли. – Вира! — Томас слегка улыбнулся от осмысления своих благих дел, и адепты ордена натянули цепь, подняв лекаря под потолок часовни. – Огонь будет для тебя милосердием, что очистит душу твою и ты найдёшь упокоение в пепле…

— Создатель, — взвыл лекарь от боли и слёзы выпали из его глаз.

— Прими дар покаяния, то что ты отнял у своих пациентов. Возрадуйся милосердию Создателя, что смотрит на тебя сейчас и то как ты выглядишь в его глазах зависит только от тебя. Поджигай, Хемах!

Глава 7. Явный распад

Тома́с де Торквема́да последним покинул часовню захлопнув за собой дверь. Внутри остался один лекарь Марбас висеть на крюке под потолком часовни. Взвывая от боли, под его ногами принялся разгораться очищающий огонь. Пусть с наружи ещё не слышно его воплей и потрескивание поленьев, из которых сложена часовня, но дым с характерным запахом уже начал подниматься из-под крыши.

Оцепление из адептов ордена «иллюмина́тов» выстроено кругом. Полураздетые адепты, приняв боевой порядок, взяли под эгиду периметр вокруг часовни. Очертив собой чёткий контур, что, просачиваясь через частокол лесополосы, выходят на встречу им.

Плавными и бесшумными движениями гули (вурдалаки) выходят из-под тени деревьев — бледные как призраки. Их кожа парит, попадая под плотный солнечный свет, но это не останавливает их наступление. Они крадутся, как хищник, что загнал жертву в тупик, оставив за собой последний смертоносный рывок. В такой прямой близости видно, как под их нездорово-бледной кожей расходится паутина чёрных прожилок наполненные гнойной кровью. Удивительно-однообразное шрамирование лиц переходящее на грудь – это отпечаток лечебной практики Марбаса. Заплывшие мутной пеленой зрачки бликуют отражением дневного света. Возможно они пытаются говорить, но голос как бурлящая отрыжка, созвучно с какофонией (неразборчивое сочетание звуков) жаб на болоте – ничего не разобрать. Возможно, они ещё не поняли, что произошло, от того и медлят, но ситуация безнадёжно проясниться, когда языки пламени очищающего огня вырвутся наружу из-под крыши часовни.

— О, Создатель, всегда ставлю тебя прежде себя, — Томас приготовил Торквема́ду к бою. Он скинул её с плеча и тяжёлое оголовье ударилось о сырую землю, оставив не заживаемую вмятину. — Ты правая рука моя и не сдвинусь я с места без воли Твоей, — поглядев на фоссора, что безучастно опёрся на длинную рукоять своей валашки, он улыбнулся, не меняя хмурого взгляда. – Творец мой взгляни на меня и не отводи взгляд пока я не исполню долг перед тобой, — предвкушая неизбежность битвы Томас покрыл себя крестом и продолжил свой путь из оцепления. — Пусть моя плоть будет изорвана, и не останется во мне крови, но я знаю, что нахожусь в милости Твоей, — уверенными шагами он вышел за периметр и позади захрустела часовня. Конус крыши провалился во внутрь, столбом дыма вырвалось очищающее пламя и небо в огне потемнело. Его языки лижут раскалённый воздух выпуская в небо потоки искр, как танец праведных душ. — Моё сердце торжествует и радость возвращается ко мне, когда я взираю на дела благие, — инквизитор перехватил Торквема́ду двумя руками, направив шипованно оголовье вперёд для тарана. Его шаги начали набирать скорость и с каждым новым земля сотрясается под ним. Наполненный праведным гневом, он влетел в крупного гуля (вурдалака), и с размаху повалил его на землю. – Мои помыслы чисты, и я не отвожу взгляд от неизбежного, — Триумфально вскинув над собой Торквема́ду, он с высоты обрушил на голову врага всю силу своих благих помыслов. Голова гуля (вурдалака) лопнула под увесистым оголовьем, перегнившие мозги разлетелись липкой субстанцией по сторонам, распространяя зловонье. Поле брани замерло в неизбежном осознание как Томас упокоил гуля (вурдалака) у ног своих. — Да прибудет воля твоя во веке веков, аминь, — так прозвучал канон об усопшем в образовавшейся тишине. Томас вновь победоносно поднял Торквема́ду над своей головой. — Во имя «очищения», в бой! — его голос прозвучал похоронным перебором колокольного звона, что осыпал округу своим призывом, не оставив никого в стороне.

Адепты ордена «иллюмина́тов» откликнулись на призыв инквизитора и их ромфеи успели лишь на мгновение оставить блик на поверхности чистых клинков. Двуручные сабли взвыли в общем экстазе, жаждая вкусить кровь падших тварей. Их острые грани покатились бурлящей волной прилива на врага, кроша и отсекая конечности. Отцепление общей линией начало отодвигать противника к частоколу лесополосы и ничто в этой схватке не предвещает перелома.

— Дождались… — с острой ухмылкой, Эфемер спешно покрыл себя крестом и да бы не отстать, рванул на врага. Прорвавшись через шквал мечей соратников, он утолил жажду праведности, нанеся свой первый и возможно самый сильный удар. Шипованное оголовье буздыгана размозжило гулю (вурдалаку) голову, и гнилая кровь вздыбилась фонтаном. Окропив лицо долгожданным боем, Эфемер взвыл неистовым воем в небо, и адепты вокруг поддержали его своими голосами. В пылу праведной ярости он не почувствовал жжения на своей коже от чёрной субстанции, что парит под солнечным светом. Он продолжил биться со всей своей неистовой яростью, как и обещал – максимальный урон с минимальной защитой.

— Мы — это долг, что превыше всего! – громогласно инквизитор продолжает осыпать бойню воодушевляя и благословляя на урон своих адептов. — Мы — это немеркнущая честь! Мы — это добровольное самопожертвование, вечное покаяние! — он сам не останавливается и наотмашь валит врагов тяжёлым оголовьем Торквема́ды. Перекинув оружие через себя, он обрушил свой гнев на очередного гуля (вурдалака), что пытался зайти сзади. От удара тот сложился пополам, так и не успев нанести свой корыстный удар. Его позвоночник со звонким хрустом сломался, созвучно с барабанной дробью, что сулит победу. — Мы — бессменные стражи, с радостью несущие свою ношу, ведь мы хранители Веры! — поймав выпад следующего врага, Томас, не отрывая оголовья Торквема́ды от земли, вытолкнул длинную рукоять в его сторону. Гуль (вурдалак), что рвался в порыве ярости, сам наделся на остриё, издав бурлящую отрыжку и, повиснув на ней, медленно сползает вниз. — Мы никогда не заслужим прощения, и глупы те, кто верит, что мы отступим! — Томас поднял Торквема́ду, а гуля (вурдалака) придавил ногой, чтобы вытянуть рукоять из его груди. Он немного замешкал глядя, как беспомощно тот ворочается на земле, но не от боли, а от полученной травмы, что мешает ему оперативно вернуться в бой. — Клянусь, тебе мой брат, мы победим… — покрыв себя крестом, он накрыл тяжестью Торквема́ды этого раненного гуля (вурдалака) и тот замер.