С. Малиновски – Гвардии майор (страница 7)

– Ну шо, ваше благородь, как дела? – весело спросил он.

Я тоскливо посмотрел на него:

– Какие к черту дела? Сижу здесь как прикованный! И вы еще тут, Петр Маркович, со своими шуточками!

– Ну не обижайся, тезка, – хитро прищурился Кошка, – лучше побачь, якый гостинчик я тоби прынис!

И жестом профессионального фокусника он развернул передо мной шикарный плед.

– Настоящий, шотландский! – присмотревшись, изумился я. – Это же целое состояние! Откуда?!

– Мало ли здесь шотландцев шляется, – лицо Кошки расплылось от удовольствия, – и у каждого, прошу заметить, плед.

– Так вы что, Петр Маркович, украли?

Кошка чуть не лопнул от возмущения.

– Я в жизни таким поганым делом не занимался! А это этот, как его, трофей! Я что, каждую ночь зазря к ним в тыл хожу? Значит, как штуцер[7] – это можно, это пожалуйста! А как плед – это «украл»?! Между прочим, их сюда никто не звал! А значит, они тут вне закона, и все, что у них есть – наше!

Я не мог не признать правды в его мужицкой, твердо стоящей на земле логике. Хотя было в этих рассуждениях что-то варварское. Уловив мои мысли, Кошка прищурился и ответил:

– Молодой вы барин да шустрый. У вас отказу никогда ни в чем не было. А мы люди подневольные. Я тех слов, которые вы сейчас подумали, слыхом не слыхивал, пока меня учитель не нашел…

Судя по тому, что Кошка перешел на вы, он расстроился. Но и я тоже обиделся – на «барина». Вот уж кем я никогда не был. Мой отец, как дед и прадед, честно служил государю, но крепостных они не нажили. Да и насчет «отказу не было» – тоже относительно.

Матушка, сколь я себя помнил, всегда экономила. Мы не могли позволить себе лишнего, хотя кители отца, моя одежда и выходные платья матушки были всегда безукоризненны и дороги. Этого требовала честь мундира. Семья капитана не могла выглядеть бедно. Зато дома мы обходились лишь самым нужным. Никто из отцовских сослуживцев, насколько я знаю, так никогда и не догадался, как тяжело на самом деле нам приходилось. И теперь услышать о моем барстве было несказанно обидно.

– Слышь, Петр Львович, извиняй, что ль, дурака! – вздохнул Кошка, и его лицо стало печальным и усталым. – Пришел приятное сделать, а все как-то навыворот получилось. Тяжело мне, как и всем – вот и несу что попало. Ты-то, сразу видать – не из барчуков. А я ляпнул не подумав.

Глянув на его расстроенную физиономию, я не удержался от улыбки. Уж больно забавно выглядел огорченный Кошка.

– Это ты меня прости, – принимая его тон, отозвался я, – они, действительно, сами пришли к нам. Ну а я забыл, что война. Я ее пока только слышу.

– Успеешь еще, – утешил меня матрос, – че ж вы все так воевать рветесь? Ладно, давай по маленькой. – С этими словами он выставил на стол флягу, а из ранца извлек вареную баранью ногу. – Тоже трофей, – похлопывая по ноге, самодовольно сообщил он.

Мы расхохотались.

– Эх, – продолжал тем временем Кошка, быстро нарезая мясо, – все у нас хорошо, одно плохо: не выпьешь от души, как хочется. Ежели б сразу знал, шо во́мперам самогон пить нельзя, ни в жисть бы не пошел.

– Так, может быть, не стоит? – осторожно, боясь еще раз обидеть его, поинтересовался я.

– По глотку – ничего не будет! – успокоил он меня. – Пробовано! Вот ежели бутыль, тогда да. Я сперва думал – чудит мой капитан. А потом так худо было, решил – все, отвоевался. Спасибо учителю, помог. Правда, потом… – Он слегка передернулся, и я понял, что Федоров отчитал своего ученика по полной программе, а Кошка продолжил: – О! Чуть не забыл! – И на стол легло пяток соленых огурцов.

Мы выпили. Закусили трофейной бараниной с огурцами. Потом Кошка рассказал пару историй из жизни ночных охотников. Оказывается, так называли тех, кто каждую ночь отправлялся во вражеский тыл. Когда часы пробили одиннадцать, он заторопился к себе, время шло к полудню, и нам, как порядочным вампирам, пора было спать…

…Дочитав до этого места, я ошеломленно посмотрел на Катьку и страшным шепотом сказал:

– Тезка! Плед! Кошка! Я идиот!

– Почему? – с интересом спросила Катька.

– Да я же его видел! Он к нам в Массандру приезжал! И плед привез, понимаешь? Учителю в подарок!..

…Я живо вспомнил, как радостно хохочущий учитель бегом спускался к худощавому вампиру со щегольскими усиками над улыбающимися губами.

– Тезка! – весело вопил гость. – Вот и свиделись! Это ж сколько мы не бачили друг друга?

– Петро́! – Учитель облапил приезжего. – Какими судьбами?

– Да вот, – хитро прищурился тот, – подарочек тоби прывиз. Плед…

– Шотландский? – ахнул учитель.

– Отож, – невозмутимо отозвался его товарищ.

Они переглянулись, явно вспомнив что-то известное только им, и согнулись от смеха…

– А ногу баранью? – выдавил майор.

– Звыняй, тезка, чего нема, того нема, – развел руками тот…

– …А у отца плед есть! Старый, весь уже светится! И именно шотландский! Он над ним трясется. – Я обиженно нахмурился. – Мог бы и объяснить, что за друг. А то: Петр Маркович, Петр Маркович. И все…

– Обидно, – согласилась Катька, – но это дело прошлое. Читаем дальше…

Этим вечером доставили записку от Пирогова. Он напоминал о необходимости посетить госпиталь, чтобы получить очередную порцию крови. В конце была приписка, сообщающая учителю, что им необходимо серьезно поговорить.

Я задумался. Чего хочет Пирогов? О чем он собирается говорить? Но сколько ни пытался, так и не смог понять, в чем дело. В то, что Николай Иванович решил присоединиться к нам, я не верил – он этим не интересовался. Точнее, интересовался, но с точки зрения ученого, встретившего непонятный ему феномен. Если бы Пирогов мог разобрать нас на части, чтобы понять механизм действия нашего организма, то был бы счастлив. Но такого удовольствия мы ему доставлять не собирались. Наконец, так ничего и не надумав, я сдался и стал ждать учителя.

Полковник появился ближе к вечеру. Я молча протянул ему записку. Он развернул ее, но сделал это скорее по привычке. Думал я слишком громко.

– Именно так, – устало улыбнулся учитель, – идемте, Петя, нельзя заставлять занятого человека ждать.

Уже выйдя из гостиницы, полковник задумчиво пробормотал:

– Мне и самому интересно, зачем я ему нужен…

Мы шли по израненным улицам. Измученный бомбардировками город отдыхал. Ночь принесла спасительный мрак и тишину. Но в госпитале было не менее оживленно, чем днем. Раненых подвозили постоянно. К моему удивлению, их после осмотра сразу сортировали на тяжелых и легких. Затем распределяли по разным палатам, проводили первичную обработку, часть из них сразу готовили к операции, часть отправляли в другие больницы.

– Это нововведения Николая Ивановича, – пояснил мне полковник.

В операционных, как я понял, операция следовала за операцией. Стоны измученных людей, запахи лекарств смешивались со страданием, болью и кровью. Я невольно вздрогнул.

– Вот это, Петя, и есть настоящая война… – С этими словами учитель увлек меня к кабинету Пирогова.

В кабинете нас встретила высокая статная девушка лет шестнадцати. Я еще не видел женщин с обрезанными волосами и в мужском платье. Но даже такой костюм и прическа не могли скрыть, как она красива. Когда мы вошли, она сидела около стола, устало уронив голову на руки. Услышав скрип двери, она вздрогнула и подняла голову.

– Николая Ивановича нет, он на операции, – тихо сказала она.

– Благодарим вас, – полковник ласково улыбнулся ей, – если позволите, мы подождем его.

Она нахмурилась. В ее хорошенькой головке промелькнула сердитая мысль о бессовестных людях, которые не дают отдохнуть доктору. Но тут же смягчилась, увидев мундир полковника, носящий явные следы пребывания на передовой. Извинившись, девушка предложила нам присесть.

Примерно через полчаса пришел Пирогов.

– Извините, господа, – устало сказал он, – срочная операция. Прошу вас, садитесь ближе к столу. Не будем терять время. Дашенька, – теперь он обращался к девушке, – приготовьтесь, сейчас вы будете мне ассистировать.

Она торопливо отошла в угол, к рукомойнику. А я во все глаза смотрел на ту самую Дашу Севастопольскую, которую уже знали и любили все в городе.

– Прошу вас, Петр Львович, закатайте рукав и положите руку на стол, – отвлек меня от размышлений Пирогов, открывая знакомую коробку со шприцами.

Даша внимательно наблюдала, как хирург перетянул мне плечо, протер локтевой сгиб (по кабинету поплыл запах эфира) и, взяв первый шприц, ввел иглу в вену. Чтобы лучше видеть, девушка наклонилась так низко, что я почувствовал на коже ее легкое дыхание.

– Вот так, – тем временем объяснял Пирогов, – теперь снимаем жгут и аккуратно вводим кровь. Вам понятно?

– Да, – коротко ответила она. – Могу я попробовать?

– Всенепременнейше, прошу.

Николай Иванович выдернул иглу, чуть прищурившись, проследил, как затянулась ранка, и уступил ей свое место. Я даже не удивился, почему-то во мне с первого слова жила уверенность, что подопытным кроликом буду именно я. Даша сосредоточенно повторила его действия. Слегка замешкалась только с самим уколом. Я услышал, как она подумала: «Не попаду!», и тут же игла вошла в вену. Даша просияла такой радостной, совершенно детской улыбкой, что я не удержался и тоже улыбнулся.

– Великолепно, моя дорогая, – похвалил ее доктор. – Этому молодому человеку еще два шприца. А я, если вы не возражаете, господин полковник, займусь вами.