Рутра Пасхов – Бог ли каждый Творец? (страница 11)

– Неужели это правда? – спросил он, вглядываясь в глаза Марии, пытаясь выразить негодование.

– Да, это так, – сказал Иисус. – Отчего я не выхожу на мейдон… Больше из-за… – он посмотрел на Марию.

– Уймись, спаситель всех и вся, – строго одернула его мать, – женился бы уже. Словами учит о грехе убивать, а руками строгает столб. Был бы смирнее – получил бы клеймо фарисеев, собирал бы подать хоть за свои речи. А так порицает их. Вот один порицал, порицал. Хозяйство отца по ветру пустил… ни внуков Елизаветке, ни покоя. Теперь и сына потеряла.

– Да ладно, мать. Что ты сразу о плохом? Отпустят его, – возразил ей сын, взмахивая театрально руками.

Мало того что он выглядел совершенно иначе, чем предстает Иисус с икон, так он и от того, который был в том мире, отличался. У того хоть и был подобный голос – произношение, немного растягивающее концовку слов, так хоть внешность больше походила на местных семитов.

«Значит, подобное клеймо было знаком некого титула, разрешения на сбор денег», – размышлял Рутра. Мейдоном у них назывались большие площади, обычно в городах, это он знал. Выражение «строгает столб» скорее всего означало – делает столбы для казни преступников. А вот почему такое клеймо на плече ставили – вот это нужно было узнать.

– Так как именно это случилось? Говорят, он и в темнице пытался призвать стражников на бунт против Ирода, обвинил его в прелюбодеянии. Будто бы тот споил жену своего брата и насилует периодически его дочь.

Двое помощников Иоанна снова испуганно переглянулись, почему-то при этом всегда выпучивали свои и так крупные глаза. Они были обросшие волосами, да и тела, судя по непокрытым частям, были густо покрыты растительностью, невысокого роста, темнокожие, поэтому смотрелись то ли как гопники, то ли как гоблины. Простите, по-другому их не описать. Кстати, «местный» Иисус сильно внешне от них отличался.

– Такое было? Каиафа мне так поведал его историю, – Рутра специально первосвященника упомянул, чтобы обозначить свой статус, что и вызвало очередное перемигивание учеников отшельника. – Мне-то вы можете признаться, – попытался успокоить их Рутра.

– Насчет стражников… это как обычно у нас. И я был стражником, и он, – стал отвечать один из них, показывая на друга, – а насчет Ирода… а чего он жрет труды отца его и бахвалится своим величием?

– Так при чем тут это и жена с дочерью брата? Как было дело?

Двое опять переглянулись, замялись.

Их заметили соседи. Некоторые стали выходить к заборам дворов и слушать, о чем они говорят. Одна окрикнула Марию:

– Кто это опять к тебе? Неужто Масис стал рукою Каиафы?

«Масис?» – удивился Рутра и после ответа Марии понял – это дворовое имя Иисуса, возможно, с детства.

– Правой, только правой, ты же его знаешь, – ответила то ли саркастически, то ли шуткой Мария, при этом скрывая недовольство настолько, чтобы не показаться возмущенной, но и чтобы ее состояние стало понятно.

Потом она предложила пройти в усху. Так называлась постройка из плетеных прутьев во дворе, где постоянно горел огонь, – место трапезы и дневного пребывания.

– Нет, мы не можем, – отказался один из учеников отшельника. – Нам надо идти. Может, рабби помощь нужна уже.

– Он же не рабби, – возразила Мария.

– Нам он рабби, – ответил тот, чуть повысив голос.

– Пойдемте попросим за него, – предложил Иисус.

Потом, обращаясь к Рутре, сказал:

– Рабби, твое же слово высоко, поддержи нас.

Рутра не полностью определил, в чем суть, кивнул ему, надеясь выяснить по мере развития сюжета.

– Пойдемте, – предложил Иисус и вышел за калитку.

Мария побежала домой, что-то сказала, видимо, дома еще кто-то был, потом пошла с группой.

Они вышли на окраину пригорода, который по факту был деревней, пошли к холму, на котором располагалась крепость-тюрьма.

Скоро перед ними предстала такая картина: стражники вели группу еле влачащих ноги арестантов. Один с трудом нес патибулум – перекладину для позорного столба. Так называли римляне установку для казни. Казненный мог издыхать на нем до трех дней, весь в крови, блевотине и экскрементах. Другой постоянно падал, за что был побиваем ремнем стражниками, остальные и вовсе не могли нести, сами еле шли. Подростки сновали вокруг, помогали нести бруски. Проходящие мимо люди не особо интересовались происходящим, только дети иногда останавливались, глазели, пока на них не прикрикнут старшие.

– Вчера было больше, – сказал Иисус и остановился, стал вглядываться.

– Что там? Пошли, – одернула его Мария, – скажи спасибо, за храм тебя не воздвигли. Разорил отцово хозяйство, дурачок. Побоялся Анна за своего ученика, сказали бы ромулы – сам воспитал.

– Ну хватит, хватит, мать, – огрызнулся Иисус, не отрывая взгляд от процессии идущих на казнь.

Мария опять его одернула:

– Ну пошли, что смотришь, в день десяток дурачков ведут. Вот тот плюнул на стражника, видала я. Дурачок. Полмира у них, а он кричит им: вон с моей земли. Земля у него есть, видите ли, то эллины, то дети огня тут правят, – высказалась в сердцах Мария.

Иисус же все всматривался в группу, словно искал кого-то. Наконец он крикнул:

– Иешуа, ты, что ль?

На его вопрос кто-то из группы остановился, повернул разбитое лицо к нему и одним целым глазом, впрочем, тоже залитым кровью, стал всматриваться.

– Иешуа, ты, что ли, брат? – крикнул Иисус и побежал к нему.

Его поступок вызвал истошный крик Марии. Она пронзительно завизжала, обращаясь к ученикам Иоанна:

– Остановите его!

Один из стражников стал лупить того, кого Иисус позвал, и, встав между ним и бежавшим к нему, замахнулся ремнем. Вся тюремная колонна остановилась. Иисус, подбежав, пригнувшись, увернулся от удара и бросился к заключенному, обнял его и стал вопить:

– Брат мой, как ты здесь оказался, за что тебя, за что?! Их уже били несколько стражников, причем один ногами.

Мария бросилась этому легионеру под ноги, стала целовать сапоги, умоляя простить:

– Он полоумный, он не в себе, простите, – выла она.

Рутра, ошеломленный столь резким изменением событий, нерешительно приближался к ним. Двое друзей, что были с ними, сперва быстро побежали, а после того, как двое стражников подняли копья, выставили руки вперед с открытыми ладонями, стали просить, медленно опускаясь на колени:

– Не убивайте, не убивайте, мы за ним, он больной, полоумный, – вопили они, показывая на Иисуса.

Тот же, заливаясь слезами на пару с осужденным, орал, отмахиваясь от хлеставших их:

– Вы убийцы, вы прислужники ромулов, предатели, я не сумасшедший!

Мария бросилась к нему, схватила за волосы и пыталась оттащить. Он же не отпускал арестанта. Стражники оставили плети, вручную раскидали их, заодно и Марию, стали бить мужчин. Подбежал Рутра. Один из стражников вытащил пугио – короткий кинжал – и, размахивая им медленно перед ним из стороны в сторону, показывал, что нужно остановиться. Рутра, понимая опасность происходящего, только сказал:

– Отпустите его, простите, он болен, он безумен.

– Безумен!? – насмехаясь, заорал глава легионеров. – Сумасшедший?! – повторил он с сарказмом, сделав гримасу, олицетворяющую полоумного, закатил глаза, одновременно театрально развел руками и уничижительным тоном фыркнул: – А сам лечит? Сумасшедший лечит сумасшедших? – ухмыльнулся он опять. – На столб его!! – заревел он так неистово, аж все встрепенулись.

Мария, истошно завыв, бросилась ему под ноги:

– Прости, прости ради Кесаря, прости, – выла она, заливаясь слезами.

Тот негрубо оттолкнул ее, отошел в сторону, стал ногами бить Иисуса, который уже валялся в крови.

– Этот урод тоже сумасшедший? – заорал стражник, обращаясь к Рутре. – Таких, как ты, ученики! Я бы всех вас уничтожил! Рассадник мятежа у вас там, а не дом вашего Яхве, от которого кровь, видите ли, стынет! – пренебрежительно бросил он Рутре и плюнул в сторону. – Этот?! этот!? – орал он, тыкая гастой, коротким копьем, в лежачего осужденного.

Тот валялся избитый на земле, лицом вверх, тяжело дышал.

Что-то в этом заключенном привлекло внимание Рутры. Он всматривался в его избитое изможденное лицо и не мог понять что. Он вглядывался, одновременно подняв ладонь правой руки к декану. Этот жест означал согласие с политикой Кесаря, а в случае с покоренными территориями еще и смирение. Декан – младший офицер – тоже поднял руку с открытой ладонью, но уже в направлении своих подчиненных. Жест, исходящий от него, означал остановку всех действий для его подчиненных.

– Я сейчас их заберу, во имя Кесаря, не видел ли ты во всем неуважение к нему? да будет его власть вечной.

Суматоха стихла, лишь стон и плачь давали знать о случившемся. Рутра всматривался в арестанта и не мог разобрать, что же так приковало его взгляд. Он пытался подойти ближе к нему. Но легкий удар декана кинжалом по клипею означал сигнал остановиться.

– Я только посмотрю, что с ним, – попросил Рутра, уже полусогнувшись.

– Перестать! – одернул его легионер. – Ему умирать пора, – добавил он надменно.

Рутра не мог оторвать взгляд от глаз приговоренного к казни. Что-то в них было невероятно знакомое…

Мария пыталась оттащить Иисуса, а тот, наоборот, тяжелыми неумелыми движениями старался оторваться от нее и все пробовал подползти на четвереньках к арестантам. Мария, схватив его за левую руку, сама на коленях держала его. Двое учеников Иоанна все еще на коленях молили не убивать их, явно имея в виду всех, с кем они пришли сюда. Арестанты по команде лежали лицом вниз на земле. Из-за завываний всей этой массы складывалось впечатление, как будто хищники разрушили гнезда с птенцами. Все смиренно просили о пощаде. Все… кроме Иисуса. Но… то, что произнес он в следующие секунды, заставило усомниться Рутру, а Иисус ли. Он позвал того, которого никак не мог опознать Рутра.