Рут Озеки – Книга формы и пустоты (страница 13)
А теперь он заметил, что бодрый свинг как будто отгонял донимавшие его голоса, и даже такие лиричные песни, как «Blue Reverie», казалось, успокаивали и приглушали их непрерывное бормотание. Время от времени кто-нибудь из музыкантов на сцене вскрикивал или начинал петь, или из зала раздавался смех. Бенни слышал эту запись миллион раз и знал наизусть все эти спонтанные вкрапления, но теперь они стали так напоминать голоса, звучавшие в его голове, что не отличить. Раздались аплодисменты, а потом оркестр грянул медью неистовую «Life Goes to a Party». Эта песня была гимном и девизом всей жизни Кенджи.
«Бенни Гудмен был королем свинга, – часто говорил он сыну. – Лучшим джазовым кларнетистом в мире. Я дал тебе его имя, так что ты тоже будешь хорошим человеком!»[18] И весело смеялся над своей шуткой. Кенджи все время придумывал глупые каламбуры на английском и смеялся над ними, вызывая тем самым смех у Аннабель и Бенни.
«Мы счастливая семья, – говорил тогда Кенджи. – Мы Веселые Охи!»[19]
Бенни казалось, он слышит, как отец произносит эти слова, и почти наяву видел, как блестят его глаза и лицо сияет широкой улыбкой. Но чем больше проходило времени после смерти отца, тем тише звучал его голос, да и лицо становилось все труднее вспомнить. А вот одежда его до сих пор валялась повсюду. Аннабель как-то уложила всю ее в мешки, но вещи потихоньку выползали из них и, перебравшись через груды книг и пластинок, забирались к ней в кровать, чтобы ночью помочь ей заснуть. Мать рассказала Бенни, что собирается сшить из них памятное одеяло, и после этого ему стало казаться, что фланелевые рубашки отца пытаются сами собраться в некое подобие одеяла, кучкуясь в ее простынях – их клетчатая ткань выглядывала среди коробок с едой, а их тихий шепот вплетался в вечернюю беседу за ужином.
– Что с тобой, Бенни?
Опять он окаменел. Сын только что протянул руку за очередным ребрышком, взял его, собираясь откусить, – и вдруг глаза его расширились, веки задрожали, и он замер, уставившись на еду. Несколько томительных секунд он просто смотрел на ребрышко, а потом вопросительно склонил голову набок. Последняя песня на пластинке только что закончилась, и в комнате стояла тишина, прерываемая ритмичным «ка-тук, ка-тук» – игла сообщала, что дошла до конца записи.
– Бенни?
– А? – Бенни, так и не надкусив, бросил ребрышко обратно в коробку.
– Уже наелся?
Он взял одноразовую китайскую палочку для еды, посмотрел на нее и тоже положил обратно.
– Послушаем другую сторону?
Он явно не понял вопроса.
– Давай перевернем пластинку?
Тогда он кивнул. Вытерев пальцы, Бенни слез с кровати и пробрался к проигрывателю через груды лежавших повсюду вещей. Он умел осторожно и бережно обращаться со старой аппаратурой. Сдув маленький шарик пыли с иглы, он перевернул пластинку, аккуратно нацелил лапку звукоснимателя и проследил, чтобы игла вошла в бороздку. Когда раздались первые звуки «Honeysuckle Rose», ему явно стало лучше.
– Помнишь те папины наушники? – спросил он, забираясь обратно на кровать.
– Те, большущие, которые ты все время надевал? Я как раз на днях о них вспоминала! Как классно ты в них выглядел! На, выбери предсказание. – Аннабель протянула сыну два печенья.
Он выбрал одно из них, развернул его и разломил.
– Ты не знаешь, где они?
– Наушники? Где-нибудь здесь… Может быть, в шкафу. Ой, смотри! У меня два!
Разломанное печенье лежало у Аннабель на коленях, а в руках она держала два маленьких листочка.
– «Вам очень интересно все аутистичное», – прочитала она. – Мне кажется, они имели в виду «артистичное», ведь так? То есть художественное. Они там просто буквы перепутали. Тогда все правильно! Я это сохраню.
Она положила «предсказание» поверх стопки книг на прикроватном столике и взяла вторую бумажку.
– «Иногда нужно просто лечь на пол». – Аннабель озадаченно смотрела на бумажку. – Это какое-то неправильное пророчество. Что бы это могло означать?
Она протянула листок Бенни, который мельком взглянул на него и вернул матери.
– Да где же тут лечь на пол, – ворчливо сказал он, оглянувшись по сторонам. – Пола даже не видно.
Аннабель огорчилась.
– Не ругайся, милый. Я стараюсь. Просто я сейчас сортирую вещи, поэтому такой беспорядок, – сказала она и бросила бумажку в контейнер с объедками. – Терпеть не могу неправильные пророчества. А что в твоем?
– «Мир – прекрасная книга для тех, кто ее читает», – прочел Бенни вслух. – «Изучайте китайский язык:
– Вот, а у тебя хорошее! – сказала Аннабель. – Книги ты всегда любил. Но разве 666 – это не число дьявола? У китайцев это, наверное, что-то другое. Держу пари, это что-то супер-удачное.
Они убрали с кровати коробки с едой и поставили пакеты на пол, а затем Бенни лег на живот рядом с матерью. Это был их условный знак, чтобы она почесала ему спину, и Аннабель просунула руку под его толстовку и начала легонько водить ногтями по кругу. Бенни закрыл глаза. Голова сына была повернута к ней в профиль, и она разглядывала его высокие скулы, разрез глаз. Цвет лица у него отцовский, а веснушки от нее. Он красив, пока еще совсем мальчик, но быстро меняется. Аннабель убрала ему со лба тонкие медные волосы, и Бенни поморщился. Он хотел, чтобы ему щекотали спину, а не лоб, и он не любил, когда она отвлекалась.
Когда Кенджи был жив, Бенни обычно ложился между ними, и родители по очереди массировали ему спину. Кенджи делал это по-своему. Мурлыкая мягкие риффы[20] скэта и бибопа, он перебирал пальцами по тонкому позвоночнику своего сына, как по кларнету, но когда Аннабель попробовала так сделать, Бенни это не понравилось.
– Ты не знаешь, как правильно, – пожаловался он, уворачиваясь от ее пальцев, и ей пришлось придумать свой собственный способ. Ее способ состоял в том, чтобы рисовать в такт музыке большие спирали на спине Бенни, начиная широко, размашисто и сужая круги, постепенно двигаться к центру. Этот способ Бенни одобрил. Ему нравилось чувствовать спиной ее острые ногти. Они были похожи на движущиеся по кругу иглы. А спина при этом казалась виниловой пластинкой: кожа словно пела – иглы извлекали из нее музыку.
Бенни
Я что, ругался? Но я не собирался… то есть мне и в голову не приходило, это само выходило… Тьфу, терпеть не могу, когда слова так ведут себя. Начну по-другому.
Понимаете, я был просто глупым маленьким ребенком, который ничего не знал, кроме того, что его отец, который его очень любил, умер глупой и ужасной смертью, а мать, которая его тоже любила, на глазах сходит с ума, тоже каким-то глупым и ужасным образом, но поскольку я ничего другого в жизни не видел, мне казалось, что это нормально. В смысле, отцы же исчезают, правда? Я знаю это от ребят в школе. Может быть, их отцов не переезжают грузовики с цыплятами, но родители разводятся, отцы исчезают, и матери начинают сходить с ума. Пока не начались голоса, мне и в голову не приходило, что в моей жизни что-то не так, да и потом не сразу дошло. То есть мы же особо не удивляемся, когда окружающие ведут себя как ненормальные. Но когда обычные вещи, одежда или даже жареные ребрышки начинают вести себя, как персонажи из диснеевского мультфильма, со ртами, глазами, собственными взглядами и волей, в конце концов, начинаешь понимать: творится что-то не то. Волеизъявление. Вот подходящее слово для обозначения того, что у них вдруг обнаружилось. У жареных ребрышек и фланелевых рубашек. У печенья с предсказанием и резиновой утки. Даже у китайских палочек для еды было что сказать.
В смысле не буквально. На самом деле у них не вырастали большие глупые глаза или там гибкие губы, ничего такого. Это было больше похоже на то, что они просто вдруг обрели способность самовыражаться – а может быть, они всегда это умели. Может быть, они всегда наблюдали за нами и испокон веков болтали себе, просто люди их не слышат и думают, что все вещи слепые, немые и бесчувственные. Ага, скорее всего, так и повелось. И должен вам сказать, что вещам не нравится такое отношение.
Не думаю, что они обращались ко мне, во всяком случае, на первых порах. Они ко мне не обращались, и именно поэтому я не очень-то и испугался. Сначала, кажется, они просто говорили всякую всячину – может быть, друг другу, а может, молекулам в воздухе – просто самовыражались во Вселенную, как они делали всегда. Но потом я случайно начал их слышать, и когда они поняли, что я обрел слух – сверхъестественный слух, они начали пытаться заговорить со мной. Только они говорили на своих языках, языках вещей, и поэтому я их, конечно, не понимал.
Поначалу я вообще не был уверен, голоса ли это. Голос – это звук, который издает человек… ну, ладно, у животных тоже бывают голоса, и у птиц… тогда, скажем так: голоса издают живые существа. И обычно, когда раздаются голоса, они что-то означают. А эти звуки были какими-то случайными, и даже если они что-то значили, я не мог понять, что именно. Наверное, это их ужасно расстраивало. В смысле, вот, наконец, вроде появился кто-то с ушами, способными слышать, но это глупый, бестолковый ребенок! Неудивительно, что они все время звучали так раздраженно, как будто лаяли.
Некоторые из них были до ужаса нечеловеческими, такой металлический скрежет, как шестеренки скрипят в голове, так что даже хочется по ней стукнуть. Но были и другие, можно сказать, приятно нечеловеческие, например, ветер, облака или вода. Сначала я не мог понять, откуда доносятся голоса. Знаете, как иногда кажется, что мысль где-то за пределами твоей головы, но ты все-таки знаешь, что на самом деле она внутри? Ну, вот, а эти голоса не были моими мыслями. Они шли снаружи. Они отличались.