Рут Озеки – Книга формы и пустоты (страница 15)

Прошу прощения. Занесло в пафос. Читатели не любят напыщенности. Кому, как не книгам, это знать. Извините.

Почему именно Бенни? Был ли у него действительно сверхъестественный слух? Или какая-нибудь идиопатическая повышенная чувствительность к окружающей среде? Кожа тоньше, чем у других, или сердце больше? Чем этот мальчик отличался от множества других? Трудно сказать. Прошло несколько месяцев. В январе Бенни исполнилось четырнадцать. Он учился в последнем классе средней школы, и хотя он уверял, что не переживает из-за предстоящего перехода в старшие классы, весной он выглядел более раздражительным, чем обычно, более рассеянным и тревожным. Видя, как он дергается и вздрагивает, Аннабель забеспокоилась. Правда, книги предупреждали, что поведение в раннем подростковом возрасте может резко меняться, но сила переживаний Бенни ее пугала. Он вел себя так, словно боялся или прятался от чего-то. Если раньше ей приходилось устанавливать строгие ограничения на компьютерные игры, то теперь Бенни вдруг вообще перестал играть. Он даже перестал пользоваться смартфоном, сказав, что тот уж слишком умный. Аннабель думала, что он шутит, но потом заметила, что у его смартфона садится батарея, и пришла к выводу, что Бенни нарочно ее не заряжает.

Кроме того, он нашел в шкафу старые отцовские студийные наушники «Grundig orthodynamic» и носил их постоянно, надевая утром, едва проснувшись, а иногда даже на ночь не снимал. Нередко, заглядывая в его комнату, Аннабель видела, что сын спит в наушниках. Она не понимала, в чем тут смысл: он ничего не слушал, наушники даже не были ни к чему подключены. Когда она спросила Бенни, зачем он их надевает, он только пожал плечами и ответил, что ему нравится их носить. Он отказывался говорить, что его беспокоит. Все в порядке, неизменно отвечал он. Все в порядке вещей.

Но даже голос его теперь звучал как-то иначе, и если Аннабель начинала допытываться, Бенни просто повторял сказанное, медленно, сквозь зубы, с одинаковым ударением на каждом слове, как будто разговаривал через толстую стену с очень глупым ребенком. «ВСЕ… В… ПОРЯДКЕ… ВЕЩЕЙ». Такой высокомерный тон очень ранил Аннабель – раньше Бенни никогда не ехидничал – но все книги сходились во мнении, что матерям свойственно понапрасну беспокоиться, а ребенка зря беспокоить не нужно, и поэтому Аннабель оставила Бенни в покое.

Насчет его интонаций, впрочем, она ошибалась. Сын не считал ее глупой и не издевался. Просто из-за непрерывного гомона вещей ему было трудно сосредоточить внимание на чем-то еще, и услышать себя самого среди этих голосов он мог, только медленно и тщательно произнося слова. Дома это не составляло большой проблемы, но в школе все было иначе. На уроках следовало быть внимательным, в этом смысл учебы, и учителя заставляли его снимать наушники, что усугубляло проблему. В отличие от Бенни голосам, казалось, нравилась школа, они получали удовольствие от учебы, и чем больше узнавали, тем больше им хотелось высказаться. Они даже начали немного зазнаваться. Они становились похожими на детей на первых партах, которые все время поднимают руку, пытаясь привлечь внимание учителя: «Я знаю! Я знаю! Вызовите меня!»

Особенно неприятным был урок математики, потому что цифры тоже обретали свой голос. Радуясь своей новообретенной способности, они выкрикивали свои имена через случайные промежутки времени, как раз в тот момент, когда учитель объяснял теорему Пифагора или когда Бенни пытался решать линейные уравнения. Цифры делали это не со зла. Они не хотели запутать его или сбить с толку. Они были просто возбуждены и жаждали общения, но их болтовня сводила Бенни с ума. Он изо всех сил старался сосредоточиться, но иногда ничего не оставалось, как закрыть глаза, опустить голову на парту и позволить цифрам завладеть его сознанием, как мощная волна уносит человека в бурное море.

– Бенни?

Кто-то легонько постучал ему пальцем по макушке. Бенни испуганно поднял голову, пытаясь понять, что происходит. Мимо него в потоках воздуха все еще проплывали, перешептываясь, цифры. Он слышал, как прошла двойка, за ней череда семерок. Он вытряхнул их из головы. Возле его парты стояла мисс Поли. Одноклассники притворно склонились над своими тетрадками.

– С тобой все в порядке? – спросила мисс Поли.

Бенни кивнул, взял карандаш и тоже попытался изобразить усердие.

– Ты устал? Опять не выспался?

Он отрицательно покачал головой, отчего цифры, казалось, возбудились ещё больше. Он потряс головой сильнее, потом еще сильнее. Кто-то в заднем ряду хихикнул.

Рука мисс Поли мягко надавила ему на спину.

– Пойдем, Бенни, – ласково сказала она. – Пойдем, покажемся медсестре.

Когда вошла медсестра, на стуле в лазарете сидел мальчик. На голове у него были старомодные студийные наушники, которые она заставила его снять перед осмотром. Она спросила, во сколько он ложится спать и много ли времени проводит за компьютером или игровой приставкой. Когда он ответил «нет», медсестра посмотрела на него с недоверием. В наши дни все дети устают. Они засиживаются допоздна за компьютером, переписываются, размещают посты в социальных сетях и смотрят видео на «YouTube». Они сидят дома, не вылезая из онлайн-игр, играя множество ролей в многопользовательских виртуальных реальностях, перемещаясь по уровням, охотясь на зомби, убивая террористов, добывая природные ресурсы, создавая инструменты, накапливая товары, строя города и империи и обороняя планеты. Их сердца колотятся от адреналина, когда они проходят на волосок от смерти, пытаясь выжить – и все это, не считая внеклассных занятий, уроков музыки и футбольных тренировок. Неудивительно, что они так устают. У них изнурительная жизнь. Медсестра сделала пометку позвонить матери мальчика и отправила его обратно в класс.

Однажды в оконное стекло в классе Бенни с размаха ударился воробей. «Шмяк!» Все дети одновременно повернулись посмотреть, но воробей уже упал вниз и лежал, умирая, на бетонном тротуаре. Поняв, что это всего лишь птичка, а не маньяк с оружием, дети не полезли прятаться под парты или в шкафы. К смертям они привыкли, а эта была незначительной. Никто не ходил по коридорам с автоматом, не было эффектных взмахов световым или обычным мечом, не было следов кровавой бойни, осталось лишь маленькое коричневое пятнышко пушистых перьев на оконном стекле. Слишком маленькое, чтобы обращать на него внимание, и дети тут же отвернулись. Однако окно заметило трагедию и заплакало. Учитель продолжил урок. Оконное стекло задрожало, его вопли становились невыносимыми. Бенни стиснул зубы.

«Перестань!» – прошептал он, и когда стекло не послушалось, он встал и подошел к окну, чтобы успокоить его.

Но плач продолжался, он начал колотить по стеклу кулаками. На сей раз его отправили к директору.

Директриса Муни склонилась к столу, пытаясь установить зрительный контакт с учеником.

– Ну, что ж, Бенни, расскажи, что там у вас произошло. – Голос у нее был усталым, но добрым, и Бенни хотелось ответить, но он плохо расслышал, что она сказала, из-за шума, который производили шариковые ручки, скрепки, резинки и толстые папки, которыми был завален директорский стол. Надпись на ее кофейной кружке гласила:

Молча исправляю твои

грамматические

ошибки

Кофейные чашки с надписями часто пытались острить. Была ли это шутка? Бенни так и не понял. На шутку это не было похоже, да и кружка не смеялась. С усилием оторвав взгляд от рабочего стола, он вспомнил, что его о чем-то спросили, и директриса ждет ответа. Он склонил голову набок и снова прислушался, но звук ее голоса уже затих.

– Что? – переспросил он и тут же спохватился: мама говорила, что это неправильное слово, лучше по-другому. – Прошу прощения, повторите, пожалуйста.

Директриса кивнула.

– Мисс Поли сказал, что ты пытался разбить окно. Это на тебя не похоже, Бенни. Что случилось?

Он покачал головой.

– Я не пытался разбить его, – покачал головой Бенни. – Мне не надо было по нему стучать.

– Это верно. Ты же мог пораниться. Мог разбить стекло. А окно – школьное имущество.

– Дело не в этом.

– Тебя не волнует, что это школьное имущество?

Он снова покачал головой.

– Нет, мне просто было жаль его.

Директриса нахмурилась, потом ее лицо просветлело.

– А, ты, должно быть, имеешь в виду птичку? Да, конечно. Это очень печально, когда вот так погибает маленькая птичка.

– Не птичку, – сказал Бенни. – Окно.

– Окно?

– Стекло. – Разговор зашел явно не туда, но было уже поздно. – Мне было жаль оконное стекло.

Директор Муни была не виновата, что она не понимала. Она проработала в школе почти сорок лет и уже собиралась на пенсию. Хоть она и гордилась своей способностью общаться с детьми, в последнее время ей становилось все труднее понимать своих юных учеников. Она уже просто не понимала, с кем имеет дело. Тела их выглядели примерно так же, как у прежних детей, но разум, казалось, подменен каким-то инопланетным сознанием. Муни поймала себя на том, что смотрит на мальчика, вытаращив глаза, и попыталась взять себя в руки.

– Боюсь, я не понимаю тебя, дружок. Можешь объяснить?

Бенни вздохнул, и когда он выдохнул, то, кажется, стал еще меньше. Он начал говорить так тихо, что директрисе пришлось наклониться еще ближе, чтобы расслышать.