Рустам Разуванов – Либежгора (страница 64)

– Хорошо… Хорошо, не доставай травку ту и окури, только под вечер не ходи, нельзя вечером в баню ходить.

– Да ну, теть Нин, это, я помню, бабушка нас все пугала, когда мы маленькие были, что нельзя вечером в баню ходить, потому что банник там с нечистой силой моется и задрать может.

– А мне она всегда говорила, что в подпол утащить может.

– Ну, или в подпол, это уж совсем сказки детские.

– А вот зря… Сейчас-то меньше верят в такое, а зря… Раз на раз не приходится!

Мама с тетей Верой решили приняться за дело и начать топить баню, чтобы успеть истопить ее, иначе мыться всем бы пришлось под самую ночь. А идти в баню так поздно никто не собирался, и больше не из-за суеверий, а из-за неудобств. В это время нужно было заниматься ужином. Идти после ужина с полным желудком тяжело, а совсем поздно если – значит, можно в бане и задремать. Такое может очень плохо закончиться, хорошо, если хотя бы откачают. Да и без этого, возвращаться в самую ночь из бани, а потом еще и домашними делами заниматься, вместо того чтобы отдыхать с легким паром, тоже не самое приятное занятие. Вот и старались истопить ее до ужина, чтоб потом, распарившись, как следует наесться. Я пообещался в скором времени прийти, чтобы наносить воды в баню, а пока я не спеша допивал чай после сытного борща и жареной картошки с грибами. Бабушка сидела за столом и пила чай вместе с нами, но участия в разговоре не принимала, словно она была маленьким ребенком, которому совсем не было дела до разговоров взрослых.

– Вот я помню, раньше все бани боялись, там нечистая сила жила, так говорили.

– Да ну, брось ты, теть Нин.

– Да, так все раньше говорили, и раньше, чтобы в баню в неположенное время зайти, разрешения спрашивали, стоя на пороге.

– У кого? У банника, что ли?

– А какжно? Ведь баня была единственным местом, где и крестики нательные снимали, и икон не держали, и даже освящать баню нельзя было, такие правила были.

– Ну, дак раньше всяких поверий было, по ним ни шагу не ступить, ни слова не сказать.

– Ну, кто соблюдал правила, тому и хорошо было, а мы вот маленькие были, дак баню очень боялись, только мыться с мамой ходили, а так ни ногой!

– Я вот помню, как с сестрой старшей пошли сена вечером коням дать, а что-то нас черт дернул баню обойти, подходим – и слышим: шумит что-то… Вода плещется, ковшами стучат, как толпа мужиков моется, мы спугались да к батюшке прибежали, а он как услышал – посерьезнел сразу и наказал так: «В баню никогда с темнотой не ходите и рядом не стойте, там по ночам банник нечистую силу принимает и моется с ними, а кто зайдет, того черти к себе заберут или банник задерет до смерти».

Бабушка тут же оживилась и вступила в разговор. Я даже сначала не обратил на это внимания, а потом обрадовался, что она снова с нами и снова разговаривает, говорит что-то, понимает и слышит нас, а не отделывается парой слов, витая где-то в облаках.

– Да-да, помню, нам и мама, и бабушка тоже так наставляли: «В баню ночью не ходите, а если пошли, то у банника спросить разрешения надобно».

– Да, вот тебе и матушка подтверждает, а ведь и колдовки все разные раньше ходили по баням, ведь как пойдет в баню, значит, что-то задумала, что-то нехорошее делает.

– И гадали, гадали на праздники на все только в бане.

– И то верно…

Вскоре разговор о том, как было раньше, мне наскучил, и я решил пойти за водой в баню. Взяв ведра из коридора, я отправился на колодец. Таскать тяжелые ведра с водой по кривой тропинке от колодца до бани было намного тяжелее, чем до дома. Да и ходить за водой нужно было гораздо больше, пока не наполнится полный бак над топкой и несколько бочек. В общей сложности я уложился в семнадцать заходов. Баня уже топилась. Пока я занимался изнурительным трудом, заполняя пустые бочки, мама сказала, что через пару часов я могу пойти мыться первым, после чего они хотят сходить все вместе с бабушкой, вчетвером, чтобы дать ей подышать травами, как и было задумано, и помочь ей как следует помыться и попариться. В окошко кто-то постучал. Я выглянул и увидел там Даньку с Машей. Несмотря на недавнее нежелание что-то им рассказывать, я побежал на улицу, чтобы выдать им все как есть.

Мы сидели за деревней на опушке леса у костра. Мы часто жгли костры летом, и я вновь отметил про себя, что осенью все совсем иначе. Кругом стоял холод, дул ветер. Нам всем хотелось поближе прижаться к огню. Его тепло теперь особенно чувствовалось. Раньше мы жгли костер просто для красоты и атмосферы, чтобы, когда стемнеет, нам было светло, чтобы потом закопать в угли печеную картошку, поджарить на огне хлебушек, а потом попрыгать через костер. Теперь же костер был необходим, и его пламя даже казалось нам чем-то священным. Огонь, возле которого можно отогреть замерзшие руки и в который можно смотреть бесконечно. Вокруг начинало темнеть. Солнце вновь склонялось к Либежгоре.

– Слушай, а правда, что страшная эта их колдунья?

– Да, есть что-то в ней такое. Что-то неприятное.

– А что именно? – спросила Маша. – Она уродливая?

– Нет, видок у нее, конечно, еще тот, но… Больше всего меня напугали ее глаза. Один словно стеклянный, а второй такой живой, бегающий, словно не ее вообще.

– Жуть какая.

– И смотрит так, знаешь, словно видит все в твоей голове, словно вовнутрь тебя смотрит. А где Ленка?

– Они со Степой на великах катаются, у лавы.

– Вот друга-то нашла.

– А ты ревнуешь, что ли?

– Еще чего!

– Ревнует, еще как ревнует, смотри, в лице изменился! – сказал Даня, и они с Машей рассмеялись.

– Я домой пошел.

– Ну что ты как девчонка?

– Ты думаешь, – спросил я холодно, – что я на кого-то из вас всех обижаюсь? Мне все равно, честно. Абсолютно все равно. Мне просто в баню пора. Потом как-нибудь еще посидим, если будет время.

Я медленно встал и ушел, даже не оборачиваясь на них, хотя знал, что они долго смотрели мне вслед и обсуждали меня. Ну вот, и правда как девчонка. От того, каким голосом я с ними попрощался, мне аж самому холодно и обидно стало. Ну вот они-то здесь при чем? Ведь правду говорят – ревную. Что-то кольнуло внутри. Как ни обманывай все же правду говорят. Чего мне себя перед собой-то выгораживать? Мерзко. Лучше бы мы не виделись этой осенью. Этой осенью все пошло не так.

Я начал представлять, как Ленка катается со Степкой. Как они обсуждают меня, как он говорит ей всякую чепуху, врет и выдумывает небылицы, чтобы похвастаться, а она подыгрывает ему. Так уж она была воспитана. Всегда поддерживала тех, с кем была в тесной дружбе, даже если этот человек был неправ. Я всегда старался пренебрегать этим, не принимать, признавать свои слабости, если это необходимо, смотреть правде в лицо. Помню, как однажды мы играли в казаки-разбойники, нарезали жгутов из старых велосипедных камер и сделали всем рогатки. Разделились по командам и воевали по всей деревне, стрелялись мелкими камешками из рогаток, прятались по оврагам, кустам, зарослям у реки. Степка несколько раз попал Даньке камешком по макушке, хотя мы договаривались ни в коем случае не стрелять по голове. Я тогда зарядил в рогатку камешек побольше и выстрелил Степке прямо в лицо. Он заплакал, я попал ему прямо в веко, у него теперь назревал под глазом фингал. Ребята из Степкиной команды обвиняли во всем меня, а Ленка пыталась защитить, соврать, что меня вообще там не было, что я был рядом с ней. А я остановил ее и во всем сознался, сказал, что специально ему выстрелил в лицо, за то, что он два раза уже попал Даньке по голове, и что желания у меня с ним играть никакого и нет, если сам он как подлый трус будет вредничать, а от справедливой расплаты будет в слезах убегать жаловаться матушке. Степка оправдывался, что он вообще ни в кого не попадал, а если и попадал, то случайно. Большинство ребят меня поддержало тогда, и все замялось, так и не дойдя до взрослых. Уже не помню даже, чем Степка тогда оправдал свой синяк под глазом. Но мне всегда было приятно, когда Ленка пыталась за меня заступиться или прикрыть, хоть и немного стыдно. В тот раз нас тоже дразнили: «Первым делом за своего любимчика заступаешься, не так ли?» Интересно, теперь она стала бы заступаться за него, даже если бы он был неправ, только потому что они дружат?

Когда я вернулся домой, бабушка все сидела одна на диване у окошка. Я подошел к ней и опустился на пол возле нее. Она обернулась и посмотрела на меня добрыми, но уставшими глазами.

– Бабушка?

– Чего, внучек?

– А расскажи про тех, которые из леса в гости к нам ходят и покушать просят?

– А чего про них рассказать?

– А как они в гости заходят?

– А через дыры они ходят, через дыры заглядывают.

– А через дверь не могут?

– Могут и через дверь, если их впустить.

– А они в дырах живут?

– Да кто их знает, они через дыры шепчут, даже руку вытащить, а если кто маленький, то и забежит ненадолго.

– А если его поймать?

– А как поймаешь? Он юркий, раз в дыру обратно, и все.

– Они злые?

– Ну коли разозлить, дак и злыми могут ведь быть.

– А если не злить?

– Ну а ежели не злить, то и не станут, это ж все наши, тутошние.

– Как понять?

– Ну, они тут все, а есть те, которые за ними, они-то все другие.

– Какие они, бабушка?

– Они всякими могут быть, от них страшно, иной раз и по стене проползти может, под столом спрятаться, захочет – кошкой обернется, а захочет – и человеком.