Рустам Разуванов – Либежгора (страница 46)
– Генку ждут, он к ним пойти должен.
– Мама, ты чего?
– Ну, ждут они его, ждут, он умер, но тут же, вот. И у них тут дом свой, прямо тут, под землей.
Между тем, когда уже все попрощались с усопшим, пришло время заколачивать крышку гроба. Покойнику положили в гроб его личные вещи, еще раз посмотрели на него и заколотили крышку. Воробьиха в этот момент стояла рядом. Меня это удивило, ведь она не была его близкой родственницей, да и если бы была, ее даже родня сторонится, и близких отношений у нее ни с кем не велось. Почему она стояла среди близких у самого гроба? Но кажется, этого даже никто не заметил.
Когда гроб взяли на полотенца и попытались опустить в могилу, оказалось, что гроб, сделанный под крупную фигуру покойного, слишком велик для выкопанной ямы.
– Ширше надо было, говорила же. Ширше… – прошептала Воробьиха, как в тот же момент, земля с краев обвалилась, и гроб с треском ушел вниз. Никто даже не успел схватить полотенца. Когда кто-то из мужиков хотел полезть в могилу, чтобы поправить их, старики тут же встрепенулись:
– Не надо!
– Не лезь туда, Витька! Негоже к покойнику ломиться, сон тревожить.
– Не лезь, не лезь, пускай так.
– Нехорошо вышло.
– Ну что теперь, не обратно же его доставать.
– Ну конечно, что ты!
– Как доставать? Зачем? Вы чего еще удумали?
– Да я и не говорю, что доставать! А ж о том и говорю, что доставать нельзя!
– Кто там доставать вздумал? Вы чего такое говорите? Пусть лежит как есть, и полотенца, их все равно там оставить надобно!
– Да-да, так и нужно.
Пока старики спорили и пытались вполуха услышать друг друга, бабушка опять подошла к могиле и начала крошить хлеб прямо на гроб. Все замолчали и уставились на нее. Николай Васильевич, председатель, немного подумав, подошел к ней, и аккуратно взяв за руку, сказал:
– Баб Шур, вы не туда крошите, пойдемте к столику, туда нужно, что б птички поели, память почтили. Там и стопочку Генке поставим с хлебушком.
– Да просят же, покоя нет, просят.
– Пойдемте-пойдемте, там нужно, в могилу-то не надобно.
– Просят, ненасытные… Ненасытные…
Толпа завороженно смотрела на них, но уже больше с сожалением, чем со страхом. Кажется, у всех была одна-единственная мысль о моей бабушке: «Умом тронулась». Зато теперь уже можно было не опасаться лишних расспросов. Теперь им будет стыдно спрашивать. И все же, чувство стыда даже теперь не покидало и меня самого. Но вскоре я об этом забыл, потому что похороны постепенно переходили в другую стадию. Возле поминального столика разливали беленькую, раздавали закуску и угощения. Все подходили по очереди, чтобы помянуть односельчанина. Тут же послышались первые шуточки и разговоры на отвлеченные темы. Впервые за все время начали резвиться и весело смеяться дети, присутствовавшие на похоронах. Они начали бегать кругом, играя в догонялки. Старики не журили их, а даже подыгрывали им. Старушки раздавали им конфеты, а те, угостившись, продолжали кружиться рядом ухватившись за подолы. Моя бабушка была среди них, она, заигравшись с одной маленькой девчушкой, прислонилась к молодой ели, а девчонка лет четырех бегала кругами, а когда устала, присела на землю за елкой. Бабушка, тяжело вздыхая и добродушно посмеиваясь, начала подкрадываться к ней. На секунду я отвлекся от наблюдения за ними и увидел, как все собираются. Люди уже уходили с кладбища. Родня, как это обычно бывает, зазывала всех к себе на поминки. Стоявшие рядом мужики, уже сильно нетрезвые, заметив, что все постепенно покидают кладбище, забрав закуску и початый бутыль, тоже двинулись в сторону деревни. Моя родня стояла неподалеку и разговаривала с тетей Любой.
– Рома, зови бабушку, пойдемте в избу, помянем да домой пойдем. Долго уж там сидеть не станем.
Я посмотрел в сторону бабушки, которая стояла рядом с елью, согнувшись пополам, и опиралась на ствол дерева. Она что-то говорила и тихо смеялась, девочка вторила ей звонким, радостным голоском. Ребенка почти не было видно за густыми хвойными ветками. Я решил подойти к бабушке поближе. Видимо, они с девочкой не замечали ничего происходящего вокруг. «Как забавно, – думал я про себя, – именно старики легче всего находят общий язык с детьми, несмотря на то что между ними самая большая пропасть длиною в целую жизнь. Бывает, и старший брат не может понять младшего. Бывает еще чаще, что отец не понимает сына, но дед всегда поймет внука. Удивительно…» Пока я шел в сторону бабушки, играющей с девочкой на краю кладбища, у самого леса, до меня стали долетать странные обрывки слов:
– Возьми, возьми… Хлебушка поешь. Возьми.
Больше ей никто не отвечал, и у меня стали появляться подозрения… Но я же только что видел, еще минуту назад, я только что слышал, вот только что, даже взгляда не отводил. Нет, не может быть. Неужели она и вправду пытается накормить ребенка хлебом? Или же у нее опять… Когда я подошел ближе, за елкой никого не было.
– Бабушка, а где девочка? С которой ты только что играла.
– Да убежала уже… Убежала.
– Куда?
– Да домой к себе. Ненасытные… Ненасытные…
Глава 9. Поминки
После того как гроб закопали, установив на свежую могилу обычный памятник с металлическим корпусом, после всех поминаний, сборов и прощаний все ушли с кладбища в дом покойного, где его родня готовила по старой традиции богатый стол с угощениями для застольных поминок. В дом уже съехалось немало родственников, дальних знакомых, товарищей и разных других людей, хоть как-то пересекавшихся с ушедшим. Застолье из хмурого, как это и всегда бывает, быстро перерастало в попойку с шуточками, байками и прочей «нетраурной» болтовней. Бабушка вместе с тетей Таней ушли пораньше, объяснив, что им нужно было сделать немало по хозяйству, да и бабушка, мол, плохо себя еще чувствовала. Не оправилась. За столом никто не пытался ее расспрашивать. Один раз, правда, пьяный мужик спросил было при всех с издевкой, где она бывала да что видала, но все присутствовавшие за столом тут же осудили его за черствость и отсутствие сострадания к человеку, которого он сам же помогал искать. Более никто с расспросами ни к нам, ни к бабушке не приставал. Когда бабушка с Таней ушли, поминки были еще в самом разгаре и, откровенно говоря, все больше и больше начинали походить на шумное веселое застолье. Было ясно, что дело постепенно подходит к концу. Большинство мужиков уже были «хорошенькими». Остальные же последовали примеру дяди Толи Дыма, и отпив свое «за упокой», отправились до дома. Вскоре и мы втроем – я, мама и тетя Вера – отправились домой. Настроение у нас было немного приподнятое, и вечер мы собирались провести все вместе за столом, возле радио, за шумными разговорами и поеданием остатков пирогов.
Мы привычно зашли за свою калитку, поднялись по ступеням крыльца под приветственный лай Тимы и зашли в избу. У меня в голове почему-то мелькнула мысль, что это могли бы быть похороны нашей бабушки, если бы все сложилось иначе.
Весь обеденный стол был заставлен посудой: графины, какие-то незнакомые горшки, тарелки… Море тарелок, одна на другой – все в куче. Они были расставлены так, словно ребенок играл в пирушку, неловко, вплотную друг к дружке, а некоторые и вовсе одна на краю у другой. Ложки, вилки, какие-то большие посудины, чашки – какой-то невероятный бардак. Вдоль стола были расставлены портреты и фотокарточки разных давно уже умерших родственников. Сама бабушка сидела, уткнувшись носом чуть ли не в самый стол, и опять что-то бубнила, слегка раскачиваясь. Она произносила что-то невнятное, но ритмичное, казалось, что она произносит какие-то слова нараспев или даже читает стишок. Увидев все это, мы замерли. Трудно даже было осознать, что больше всего захлестывало нас в этот момент: шок, непонимание, страх за бабушку или страх за самих себя непонятно перед чем.
– Мама?!
– Мама, ты чего?
– Садитесь, садитесь, а вот и дочки мои пришли. Все кушайте, и дочкам место будет!
– Ты зачем посуды столько?..
– А я у Нинки попросила, на поминки.
– На поминки?
– На поминки, а то столько гостей, а посуды на всех и не хватает.
– Мама, ты чего, да поминки же у Кургановых в доме, ты же с нами там была!
– А? Да, поминки… Поминки. Гости-то ко мне пошли, там-то что им делать.
– Какие гости, мама? Ты же одна сидишь!
– Нет, чего же?! Вон они все, и посуда им накрыта, кушают да веселятся.
– Кто кушает?
– Да вон гостей сколько, и папка твой тут!
– Кто?
– Да отец твой, родня!
– Ты чего, мама, он же умер двадцать лет назад!
– Дак умер, а сегодня вот сидит тут, рядышком.
– Мама, ты чего?
– Ну поминки же, все и собрались тут.
– Мама, папа умер, не говори такого, ты что же – не помнишь этого?
– Ну как не помнить.
– Тогда зачем ты говоришь, что он здесь?
– Да вон он, рядом со мной сидит.
– Так… Понятно.
– А Таня где?
– А она спать пошла, устала очень.
– Куда спать?
– Да на кровати же за печкой спит, отдыхает.
Мама заглянула за печь. Только что проснувшаяся тетя Таня совсем ничего не слышала и не понимала. Встав с кровати и оглядевшись, она удивилась не меньше нашего.
– Что? Опять, что ли? Мама, ты чего? А я сплю, лежу и знать не знаю.
– Да чего же, спи, никто ж тебя не потревожит, мы еще посидим с гостями, да потом они тоже спать пойдут.