Рустам Разуванов – Либежгора (страница 33)
– А вот есть какие-то, непонятно и откуда.
– Хорошо, и что же?
– «Ну, – говорит, – как придете, так прочитай, и ничего не бойся. А когда они явятся…»
– Кто они-то?
– Не знаю, Танечка, ничего не знаю, нечистые какие-то.
– А она-то что сказала?
– Ничего не сказала, просто – они.
– Ладно, а дальше?
– «Как явятся, – говорит, – ничего не бойтесь, скажите им, что от меня пришли, и записку покажите, которую там прочтете, а когда они спросят, что нужно, скажи, что деточка за матушкой своей пришла».
– Так, и что? Пошли вы туда, доченька?
– Ой, страшно, теть Нин, всю дорогу я боялась, всю дорогу, но дошла.
– И как же?
– Встала я, а Любушка рядом. И прочитала.
– И что?
Тут тетя Вера словно замерла, ее пустые, почти стеклянные глаза вдруг заблестели, и затаив дыхание, она начала сбивчиво рассказывать. От ее голоса по моей коже пробежал холодок, а от того, что она рассказала, голова пошла кругом, я стоял и не мог поверить в услышанное.
– И тут раздался гул, такой длинный, как трубит кто-то. И страшно так, очень страшно, у меня от гула того ноги подкосились. Мы стояли, и Любушка все твердила мне: «Главное – не бояться, главное – не бояться». А как не бояться? Я чувствую, что от страха даже руки онемели, а потом подул ветерок такой тихонький, прямо в лицо. И в ту же секунду раздался дикий рев, и ветер поднялся, да так сильно, что деревья зашатались… И все, понимаешь? Все, страшно стало, понимаю, что бояться не нужно, а никак… Никак! Страшно – и все, до кончиков пят страшно. И Любка кричит сквозь ветер, а ураган такой засвистел, и деревья кругом затрещали, мы подумали, все, завалит нас сейчас. И вроде трещит, и вроде все двигается, и не поймешь, с какой стороны дерево валится… И Любка кричит: «Верочка, пропадем мы, страх одолел нас, пропадем теперь… Пропадем… Пропадем… Бежим, пока можем спастись еще!» И побежали. Страшно так бежать было, не оглядывались, а страх сильнее, и ветер нам в спину, и всю дорогу… Всю… Всю… Пока не вышли… Всю дорогу, пока бежали, все нам вслед кто-то топал, ой, как страшно было! И в глазах темнело от топота этого, знаешь, как лошади бежали сзади или лоси. Да только зверь-то догнал бы, а мы все бежали, а они сзади, словно мчались, да дотянуться не могли. Так мы и бежали, в глазах темнеет, ноги заплетаются, сзади ветер свистит, Любка кричит что-то, а я ведь не слышу… Свист в ушах и топот, и деревья так скрипели да шумели, словно все разом вот-вот повалятся… Так и бежали, бежали, бежали все… А потом… А потом все тише, а мы бежали… И вот до дома так ее бежали. Любка сразу к Воробьихе потащила. Мы пришли, а я не зашла в дом, стояла и плакала… Все тряслось, понимаешь? И слова не сказать даже. А потом вижу: Воробьиха вышла, на меня взглянула своим взглядом и ничего не сказала, мимо пошла. Ушла на задворок к себе. И Люба там села. «Не переживай, – говорит, – она сама сделает». А я и поскребла к нам, до дому, через поле… А в ушах все гул этот, все топот сзади, и боязно повернуться в сторону леса, словно тянет туда, засасывает, как в болото наступила, а ведь нет ничего, вслушиваешься – не слышно, а в голове все равно гул, знаешь, гул – и все. И топот, словно бегут сзади, а достать никак не могут.
Когда тетя Вера закончила, мы все переглянулись. Теперь наши лица были испуганными не меньше, но никто все же ничего не сказал. Тетя Вера молча отпила из кружки, кажется, ей действительно стало легче. Баба Нина продолжала сверлить ее взглядом, в котором плескались и шок, и недоверие, и трепет перед каким-то священным ужасом одновременно, еще через секунду она взяла кружку из рук тети Веры, отпила из нее, и вернула на место. Тетя Вера уставилась на нее, еще несколько секунд никто не нарушал тишины, а потом тетя Вера абсолютно спокойно и холодно произнесла:
– Она сказала ведь, что нельзя пугаться, нельзя уходить, иначе пропадете. А теперь они, значит, и за мной придут.
Глава 23. Сила слова
Баба Нина продолжала отпаивать Веру. Застав эту картину, вернувшаяся со двора мама сразу же поняла, что с ее сестрой что-то приключилось. Ей вкратце пересказали услышанное.
– А может, вам послышалось, Вера?
– Как, как? Ты что?..
– Да нет, Рита, такое разве послышится?
– Нечего и думать, дочки. И так все ясно.
– А что же ясно-то теперь, теть Нин? Я вот ничего не понимаю.
– Придут за мной… Придут… Струсила!
– Все, доченька, это ты кончай молотить почем зря. Беду накликаешь еще в дом ненароком.
– А разве она теперь не придет и без того?
– Я вот думаю, не придет.
– Но она же сама сказала…
– Ну, сказала – и сказала, значит, правда могло быть такое, но не пропали же вы.
– А может, еще не вечер…
– Нет, все! Забудь как страшный сон. Не будет ничего.
– Чувствует мое сердце…
– Страх оно чувствует. Потому вон как дрожала! Пропасть могли, да не пропали. Повезло!
Моя мама сидела рядом и все еще не могла поверить в услышанное. Ей было очень жалко сестру, и она искренне ей сопереживала, хотя то, что та рассказывала, никак не укладывалось в ее голове.
– Быть может, это все же были звери?
– Да звери и вправду бы догнали их уже давно да на рога бы подняли али затоптали бы.
– А на бумажке-то что написано?
– Да слова все какие-то, видимо. Там заговор, что ли, какой.
– Не трогайте, дочки, не трогайте.
– А что такое, теть Нин?
– Не трогайте, ни к чему это. Раз бумажка такая, на ней нехорошее, от Воробьихи, почем знать, вышла оттуда сила или нет.
– А что может случиться?
– Не знаю. Но лучше не трогай!
– Да бумажка ведь?!
– Бумажка бумажкой, а видишь, что натворить может. Такое бывало и раньше.
– Что бывало?
– Ну известное дело, вот сильные, кто особенно осиновские, силу подкладывали свою в вещи какие, а некоторые, кто грамоте обучен был, и записывали ее.
– Как подкладывали?
– Ну, когда не умереть было, скидывали на предмет какой, который передать можно было. Но знаю, что не у всех такое, некоторым никак не передать было, только вживую.
– А записывали как?
– Ну, вот напишет что-то там, бог знает что, и все! Потом в записи той сила особая, кто прочитает такое, тот и высвободит ее.
– Батюшки, что за страсти опять!
– Вот, а бывало, что целые книжечки так писали, и там много всякого было, книжки те потом долго передавали, или ходили выпрашивали их у старых ведьм перед смертью, потому что многое там написано было.
– А что хоть там написано?
– А кто его знает! Кто ведь читал, тот молчит, а кто разглагольствует, как мы с вами, тот и в глаза их не видел.
– И что за книжечки такие?!
– Вот такие, но так не у всех было. Это уж когда грамотные пошли, а старые-то, кто совсем из тех, они и записать не могли, и передать через предмет не могли, там особая сила, другая… Страшная очень!
– Какая другая?
– Ну, не такая как у этих, это Буторага последняя у них была. К нам потом завезли, ой, как умирала она, страшно было.
– Да уж, рассказывали нам в детстве, все такое помнят.
– Вот, а была еще Нюша из осиновских, Смирнова-то, тоже страсть еще та, у нее такая же сила была, передать никак нельзя, когда помирала она, бурей весь дом накрыло. В деревне тихо, а их дом завален.
– Ужас какой!
– Да, а была еще и Дуня, это вот здесь. Воробьиха-то ее знала, старенькая, которая в двухэтажном доме жила. Она, говорят, все чертей тоже на веревочке водила за собой.