Рустам Разуванов – Либежгора (страница 35)
– Страх-то какой!
– Вот часа пол назад с петли вынимали, там пока убираются. Милицию вызвали.
Завтра, наверное, хоронить будут.
– Ужас!
– Это что же делается-то?
– Ну вот так вот, я сразу к вам. Там чертей видят, тут повесился, уже не знаю, как и бороться с этим. Скоро сам свихнусь, может.
– Да ты что?! Брось такое говорить!
– Все, не знаю, бегом к вам, ладно, я обратно, а вы обещайте – молчком! Лишнего не говорите!
– Да все уж, договорились. Ой, Генку-то как жалко!
– Вот до чего алкоголь доводит. Недаром говорят, нельзя пить, и хуже бывает, не слушаются ведь, а потом вот что! Ладно, только не пускай слухов, Вера, обещай мне, обещай! Ты видишь, что делается?
– Да что ты, дядь Коль, я сказала уже. Ни слова не скажу, и нечего им. Меньше знают – спать крепче будут.
– Вот это верно, все, я пойду!
– Ой, какие вести принес, ой, дурнота какая! Может, чаю все же?
– Нет, что ты, и так дел… Всего полно… И главное, помни, никто в панике этой о матушке вашей не забыл, там уже ищут, мне вечером скажут, поздно уже, к ночи ближе, а я вам с утра сам все доложу. Только лишнего не болтайте! Всем святым вас прошу!
Все присутствующие еще раз пообещали не распускать никаких слухов и даже не давать для них почвы. Николай Васильевич попрощался и вышел, хлопнув дверью. Баба Нина, допив чай, тоже засобиралась, сказала, что пойдет до Кургановых посмотреть своими глазами, как да что. Может, помочь им даже нужно. В голове у меня сразу же мелькнула мысль о сороке, которая летает по деревне и собирает все новости. Недаром все же бабу Нину многие недолюбливают. Вот уже представляю, как она будет там сидеть с родней, успокаивать их, а между делом рассказывать весь тот ужас, который должен был остаться в стенах нашего дома. Стало противно. Когда все разошлись, домашние начали понемногу заниматься хозяйством. Мама с тетей Верой решили покормить скотину, а заодно и пса, а тетя Таня занялась ужином.
Я же, будто ни в чем не бывало поддерживая с тетей Таней разговор о наступающей темноте и холодной ночи, нарочно уронил какой-то железный болтик с холодильника, чтобы наклониться за ним под стол. При виде лежащего на полу платочка мне сразу же пришла в голову мысль, которую я с легкостью осуществил. Я взял платочек, захватив через него и клочок бумажки, засунул записку под холодильник, а платочек поднял на стол так, как он и лежал до этого. Затем со стуком опустил болт на холодильник, продолжая обсуждать с тетей Таней погоду. Она тем временем шумела на кухне и вряд ли могла что-то заподозрить. Я подумал, что, когда платочек увидят на том же месте, наверное, обязательно вспомнят про записку. Поэтому я решил вернуться к старому плану и закинул платочек на самовар, стоящий на холодильнике. Теперь все будет как надо. А позже я обязательно достану записку и постараюсь тщательно ее изучить. Безумно интересно, что за слова могут быть там написаны!
Глава 25. У костра на берегу
Я сидел дома возле радиоприемника и думал о том, как поудобнее достать записку, чтобы не трогать ее руками и не вызвать при этом подозрений у домашних. Стоило бы, конечно, сделать это, когда дома никого не было. Но я никак не мог успокоиться – мне хотелось прямо сейчас. Таня между тем попросила меня принести воды из коридора, натаскать дров, чтобы протопить печь еще раз к ужину, и помочь маме с тетей Верой. Пришлось отложить попытку достать клочок бумаги до следующего раза. Быть может, это даже и к лучшему. Я занес пару ведер с водой в дом, а затем спустился во двор за дровами. Тима тревожно заскребся в своей конуре. Я ласково поприветствовал его и попытался успокоить. Пока я бродил там в темноте, меня все еще не оставляла мысль о бумажке и обо всем, что я услышал еще пару часов назад.
«Лес зашумел… Словно ураган поднялся… Бежали, а сзади топот был, словно догонял кто-то, но догнать так и не мог… Лес шумел, и гул вначале странный…» Каждый раз картина, всплывавшая в моей голове, становилась все страшнее и страшнее. Воображение, еще сильнее разыгравшееся в темноте внутреннего двора, дорисовывало новые детали. Я даже поймал себя на том, что уже не набираю дров, а просто стою и рассматриваю картинки, всплывающие в моей голове. Я разозлился. Что за вздор? Не хватало еще, чтобы я из-за этого темноты бояться начал. Чепуха какая! Я взял охапку дров и поднялся в дом по лестнице почти бегом, потому что мне показалось, что что-то в темноте пошло за мной следом. Оставив охапку дров возле печи, я еще пару раз спустился во двор, но страх, кажется, уже отступил. После этого я вышел на улицу, чтобы поискать маму и тетю Веру в саду, спросить, что им нужно помочь сделать. Уже стемнело. Я зашел в сад, и взгляд снова невольно устремился в сторону леса за полями. Лес стоял плотной стеной, словно черный забор, впивающийся зубьями в небо. Что-то заставляло меня вновь и вновь смотреть на него. Он не пугал, нет, скорее просто отталкивал. Такое же чувство мы испытываем, впервые увидев покалеченных или изуродованных людей. Казалось бы, мы должны им посочувствовать, понять их боль и неудобства и не разглядывать их как музейные экспонаты на витрине – но все это приходит потом; первым же неконтролируемым желанием в таких ситуациях является желание рассмотреть… Рассмотреть все в мельчайших подробностях, каждую деталь проявления этого странного и многогранного мира. То же самое я испытывал и сейчас. С одной стороны, я понимал, что выгляжу крайне глупо – просто стою и пялюсь на лес, словно на что-то необычное, но с другой стороны, я никак не мог побороть это навязчивое ощущение.
Мимо по дороге проехал знакомый красный «Москвич». Ленка! Неужели, вот это новость! Все-таки приехала. Пойти к ней сразу и рассказать все? Нет, лучше подождать, пускай другие расскажут, а то я даже не знаю, с чего начать. Бабушка заблудилась, древний народ, могилы в лесах и захоронения, следы бабушки нашли, а куда она делась – неясно, мне сны странные снятся, Вера ходила в лес с какой-то запиской… Все же хорошо, что Ленка приехала. Приятное чувство разливалось у меня внутри. Как же хорошо!
Через некоторое время я увидел маму и тетю Веру, которые стояли возле бани и что-то делали. Я подошел к ним. Тревога почти оставила меня, но теперь я словно спиной ощущал на себе взгляд из леса. Я постарался не придавать этому особого значения: в конце концов, нужно было признаться себе в том, что из-за всех этих слухов мне теперь и просто в темноте собственного дома было не очень спокойно. Ведь все это отчасти было надуманным, а потому нельзя было давать волю страху ни при каких обстоятельствах. Да и, честно признаться, весь этот страх сразу же пропадал, как только я переключался на какое-нибудь дело или вспоминал о том, что приехала Ленка, что лишь еще раз доказывало его беспочвенную природу.
– Вы чего тут делаете-то?
– Да мы остатки ботвы неубранной в кучу стаскивали, сжечь бы потом.
– А, я просто там воду в дом носил да дрова.
– Да мы уже все. Грабли поставь только, пожалуйста, мы домой пошли, скоро ужинать.
– Да, я знаю.
– Поставь их там как следует и баню закрой потом, хорошо?
– Да, мам, закрою.
Они ушли, а я составил грабли в угол, вышел из предбанника, запер дверь на замок, и болтая ключ на пальце, медленно двинулся к дому. Ленка приехала. На улице уже давно стемнело. Начинает холодать.
Уже через час я шел по дороге в сторону Ленкиного дома. Такое странное воздушное чувство. Какая-то легкость. Я сам ей все расскажу. В конце концов, она всегда меня понимала. Мне именно это сейчас и было нужно. Возможно, это эгоистично, но мне хотелось бы просто хоть немного почувствовать ее понимание и заботу, и все. Хандра бы моя вся ушла. Я больше не стал бы пререкаться со своими друзьями, злиться на них, пытаться изображать из себя непонятно что. Мы бы обязательно сходили в лес. Все вчетвером, хотя бы просто на костер, а может быть, и бабушку бы поискали. Интересно, уже целый час прошел, почему она за мной не зашла? Наверное, все еще заняты уборкой, все-таки у них дома бабушки нет, они здесь просто ленинградские дачники. Впрочем, и у меня теперь нет бабушки. Интересно, что скажет Ленка, услышав все эти новости. Я не мог нарадоваться, что она здесь. Вспомнилось, как нас в детстве всегда дразнили «тили – тили тесто, жених и невеста». А может, так оно и есть? Может, все к этому и придет рано или поздно? И пускай, почему бы и нет, теперь я вовсе даже не буду этого сторониться. Никогда не буду.
Я подошел к ее окошку и несколько раз позвал ее. Она так и не подошла к окну. Хотя я четко слышал чьи-то голоса и звон посуды с кухни. Я решил зайти на участок. Скрипнув калиткой, я подошел к кухонному окну и постучал в него, ожидая увидеть лицо Ленки. Но к окошку подошла ее мама.
– Здравствуйте.
– Привет.
– А Лена дома?
– А она с ребятами в креж[2] спустилась, они у костра там сидят.
– А, ясно, спасибо.
– Проходи туда через наш огород, не стесняйся.
– Спасибо.
Я пошел через участок к дальнему забору, за которым начинался крутой спуск к реке. Пока я спускался, я услышал веселые крики вдали. Ленкин голос, Данька… Значит, и Машка там. Степа? И его голос там, вот черт, а он какого приперся? Петляя от одного крутого поворота тропинки к другому, я все ближе и ближе подходил к берегу. Наша деревня стояла на очень высоком берегу, поэтому тропинки сверху к реке очень часто изгибались по диагонали, чтобы спуск получился не слишком крутым. Помню, как помогал Ленке таскать здесь воду: это просто ад – подниматься с ведрами в эту горку по тропинкам, которые идут наискось. Я наконец-то спустился. Выйдя из-за густых деревьев на берег, покрытый уже опадающей травой, я увидел, как в темноте неподалеку от меня мелькает огонек костра. Вот они, все тут. И Ленка тут.