Рустам Рахматуллин – Метафизика столицы. В двух книгах: Две Москвы. Облюбование Москвы (страница 15)
На стороне Арбата юго-западную тему сыграл позднейший архитектурный образ – ушедший километром выше по реке дом Перцова, дом-город в Соймоновском проезде. Сергей Малютин, его автор, нарисовал здесь Киевскую Русь, полную знаков славянского язычества, но помещенных в перспективу греко-христианскую. В иконописную, обратную, по образцу архитектурных композиций священного письма. Чертеж обратной перспективы линиями кровель и фасадных плоскостей предъявлен всякому смотрящему на дом из-за реки, с реки, с моста и от Волхонки. Особенно иконописен северный блок дома, в ракурсе с угла. На улицу и в переулок смотрят два фронтона, наискось объединенные коньком и общим скатом кровли. От этого фасады под фронтонами кажутся противоположными друг другу. К тому же угол дома между ними срезан, и мы видим словно три фасада одновременно. Здесь остро все: и ракурс взгляда, и угол дома, и фронтоны, и шатер над эркером, наложенный на срез угла.
Дом Перцова – заставка местности Остожья, древним поселением которой было набережное село Киевец. Основанное, по преданию, в XIV веке киевлянами и при дороге в Киев, будущей Остоженке. Вел киевлян боярин Родион Несторович. Земли Киевца лежали по подолу, на котором выстроен дом Перцова. По крайней мере храм Николы в Киевце стоял на берегу. Документально он, как и топоним «Киевец», известен лишь с XVII века. Пессимистическая версия считает Киевец за городскую слободу времен возврата Киева России. Храмовый Никольский образ киевецкой церкви стал реликвией фамилий Квашниных и Квашниных-Самариных, ведущих родословия от Родиона Несторовича.
Дом Перцова. Фото 1907
Киевец был знаком Киева. И знаком времени, когда Москва впервые приготовилась стать новым Киевом, столицей Церкви, резиденцией митрополита Киевского и всея Руси. А постановка знака вне тогдашней городской черты, на дополнительном холме, может быть понята в том смысле, что Москва и Киев не одно, но дополнения друг друга.
Дом Перцова, этот поистине дом-город, таинственно стал новым Киевцом. Образом Киева и Киевской Руси в виду Кремля, Москвы начальной. Место дома отвечает древнему обыкновению Кремля видеть в Остожье этот знак, заставку Юго-Запада, воспоминание Днепра.
Кроме того, Малютин возглавлял смоленское (талашкинское) направление модерна, неорюса.
Легко представить этот дом и в юго-западном квартале Боровицкой площади, тоже на берегу реки, так, чтобы Киев начинался от ворот Кремля. Притом малютинский модерн парадоксальным образом приписывают к скандинавской школе; тогда дом Перцова по-своему, отлично от Пашкова дома, решает занеглименскую тему двуединства греков и варяг.
Словом, не относясь до Боровицкой площади, дом Перцова относится до проблематики ее. Он словно не дошел до Боровицкой или ушел с нее.
С. В. Малютин. Эскиз дома Перцова. 1905
Дом Перцова. Фото. 1906
Дом Перцова (слева) и храм Христа Спасителя. Открытое письмо. Начало XX века
Второе понимание вернее. Дом Перцова оформил время, в котором изменилось представление о географии Арбата. Вместо широтного пространства, нанизанного на Смоленскую дорогу (Воздвиженку, Арбат) и начинающегося от самого Кремля, московскому сознанию представилось пространство меридиональное, оставившее Белый город, чтобы остаться в Земляном, между колец бульваров и Садовых. Так окольцованный Арбат даже распространился к Патриаршим, заступив опричную границу – линию Никитской улицы. Это Арбат модерна, фешенебельных особняков буржуазии, Шехтеля. Впоследствии Булгакова (погоня Бездомного за нехорошей компанией и полет Маргариты прошивают Арбат вертикально-дуговыми нитями). Это
Новый – однако восходящий ко временам от Федора Ивановича до Екатерины, то есть от строительства до сноса стен Белого города. Круг Земляного города тоже возник при Федоре, но оставался до Екатерины юридически не городом, а пригородом. Белые же стены были столь наглядной городской чертой, что пригород, Арбат, не мог не отступить.
Со сносом Белых стен Арбат вернулся к берегу Неглинной, выставив на нем программные дома – Пашковых, Университета. Новый Арбат, однако, удержал свою границу. Ею оставался Черторый – ручей, который, как естественный защитный ров, когда-то задал трассировку Белых стен на юго-западе. Позднее Черторый был взят в трубу для лучшего проезда вдоль бульваров. К его невидимому устью и выступил дом Перцова.
За этим домом правый берег Черторыя близ Остоженки высок настолько, чтобы мизансцена средокрестия Москвы могла быть повторима. Остожье есть проекция Ваганькова за Черторый. Пятиэтажный Перцов предпочел встать на остоженском подоле; не использовать, а заместить высокий берег. Жестко оформить самый угол
Дом Петра Перцова, железнодорожного дельца, и дом Петра Пашкова, земельного откупщика, суть два лица по-разному располагающегося Арбата. Перцову тоже не откажешь в царственности: на его кремлевской стороне красуется балкон «Беседа царицы». Женственность названия традиционна, коль скоро первое упоминание Ваганьковского государева двора нашло его принадлежащим матери Василя II.
Такое понимание Арбата обновляет взгляд на храм Спасителя. Храм заполняет место отступившего Арбата. Вакуум в черте Белого города, от неглименского устья до устья Черторыя. Кремль словно продлевается храмом Спасителя к этому устью. Тоновский Большой дворец скрывает старые соборы, но работает в ансамбле с тоновским же храмом Спасителя. Они сопряжены и через Оружейную палату, тоже тоновскую, тоже николаевскую. Вместе они словно думают перечертить кремлевскую ограду, преодолеть ее, взяв в новый очерк полемическое средокрестие Москвы – неглименское устье. Слить старый Кремль с Арбатом в новый город, николаевский. Так и средневековый город, поначалу ограниченный холмом Кремля, продлился Белыми стенами, преодолев Неглинную, и вышел к устью Черторыя искусственным холмом могучего угла со знаменитой Семиверхой башней.
Вид Москвы с высоты птичьего полета. Гравюра Моттрама по рисунку И. Шарлеманя. 1868. Фрагмент
Храм Христа Спасителя и Кремль на акварели неизвестного художника 2-й половины XIX века
Но это взгляд от дома Перцова. А для Кремля храм исполняет юго-западную тему. Манифестирует Восточный Рим, втайне завидуя и Западному Риму. На два квартала отстоящий от Кремля, храм все равно причастен Боровицкой площади, стремится выйти к ней. На свой манер храм вычертил из занеглименского полумира юго-западную четверть, как если бы она еще нуждалась в средиземноморском ударении. (Того же ударения масштабная архитектура Музея изящных искусств на Волхонке.) Словом, на взгляд Кремля, храм целиком принадлежит Арбату, по столу которого всегда блуждал фантомный Кремль. Если дворцом арбатского кремля в конце концов стал дом Пашкова, то соборной церковью стал храм Спасителя.
Возможен третий, лучший взгляд на храм: с ним расширяется, распространяется стесненный у неглименского устья форум. В этом смысле надобен не столько храм, сколько его торжественная площадь. Надобность эта настояла на сносе целых городских кварталов.
Глава IV. Оглашение
Началу города необходимо оглашение литературное.
Сказание для Боровицкой площади сложил Жуковский. Его «Марьина роща» (с подзаголовком «Повесть из старых времен») прямо, стилизаторски ставит себя в ряд Сказаний XVII века о начале Москвы. В их сказочном ряду она одна посвящена неглименскому устью. И трактует его как узел будущего города, а не как внешний угол городовой стены Кремля.
Жуковский поселяет по герою в каждой доле боровицкой карты, олицетворяет ими эти доли. Боровицкий холм увенчан теремом Рогдая, ищущего руки Марии, живущей за Неглинной в хижине и любящей Услада, живущего в Замоскворечье и отвечающего ей взаимностью. Холмы опять разобраны между мужским и женским.
А. М. Васнецов. Москва – городок и окрестности в XII веке. 1929. Фрагмент. Вид со стороны Замоскворечья. В центре, за Москвой-рекой, – крепость на Боровицком холме. Левее – мост через Неглинную. За Неглинной – Ваганьковский холм, покрытый лесом
А. С. Янов. Вид Кремля. Открытка Товарищества Абрикосова. 1908. Авторский образ Москвы XII века
Три превращаются в четыре, когда вернувшийся из странствия Услад находит в Занеглименье вместо Марии ее любимую подругу Ольгу с рассказом о пропаже героини.
И крест дорог читается легко: мышца Рогдая некогда служила Новгороду и готова послужить стольному Киеву, золотым видением которого Рогдай искушает Марию. Услад же путешествует, сопровождая своего наставника и благодетеля, старого Пересвета, чье имя воскрешает память святорусского Северо-Востока и степного Юго-Востока одновременно.
Ища Марию, Услад идет сквозь боровицкий терем; время и пространство претерпевают некую метаморфозу, чтобы герой нашел себя на Яузе близ места гибели Марии и убившего ее Рогдая. Соседняя роща получает имя Марьиной.
Все это, конечно, версия любовной жертвы во основание столицы. Царство треугольное, любовный треугольник.
Наша каланча, или Железное средокрестие
Три вокзала
Проект часовой башни Казанского вокзала. Рисунок А. В. Щусева
Глава I. Новая Боровицкая
Железные дороги нашли себе скрещение в Москве, условно порождающее город в условном месте. Сходство между башней Казанского вокзала и кремлевской Боровицкой башней неслучайно: площадь трех вокзалов, Каланчевская, и есть перепоставленная Боровицкая.