Рустам Хайруллин – Завещанный пароль (страница 7)
– Ты «на кон» ставишь таскание воды в баню. Понял?
– Якше (хорошо), – отвечал уверенный в своих силах новый «претендент» – А городской, что ставит?
– Он пока только умеет пасти гусят, – хитрил в ответ абзый (дядя).
Уже через час чемпионата кто-то охранял их птенцов, кто-то стоял и пилил жерди, а другой аккуратно складывал напиленные дрова в поленницу. Кто-то бегал с вёдрами, таская воду в баню, чистил сарай и окучивал картофельные кусты. Всем Азамат абзый (дядя) справедливо, по возрасту и полу, находил работу по плечу. Вокруг играющих уже не было не выносимой давки, а стояло два-три болельщика – сигнальщика, вызывавших заранее тех, кто отрабатывал трудовую повинность во дворе и огороде. Прибежавшие поболев пять-шесть минут, а затем поиграв свои законные две-три, с небольшим разочарованием, убегали продолжать свою работу, но при этом весело рассказывая друзьям, что ему чуть-чуть не хватило, чтобы обыграть городского.
– Представляешь, уже разница только три гола была! В следующий раз точно выиграю!
Через строго отведенные три час ребята, закрыв под замок игру, направились со своими птенцами к дому, чтобы отдохнуть от сегодняшнего тяжёлого «трудового» дня. А местные ребята громко и весело разбрелись по своим домам, мечтая о завтрашнем обязательном реванше.
Со временем большинство ребят, на удивление своих родителей, добровольно вызывающихся «убить своё драгоценное детское время», приводили на их небольшую полянку своих гусят. А так как места на «пастбище» было маловато, под присмотром находились только птенцы хозяев полянки. Другие же гусиные семейки разбредались по соседним небольшим полянкам, нередко перемешиваясь. Вечерами хозяйки удивлялись прибавлению новых птенцов или, недосчитывались своих, потому что «недогляды» перемешивались или терялись в крапиве, окружающей место хоккейных баталий. И «горе-пастухи» вынуждены были возвращаться и искать «потеряшек» в высокой крапиве, густо разросшейся за банями.
А когда порой гусыни «сражались» за «место под солнцем», тут даже хоккейные бои уходили на второй план из-за зрелищности гусиных «гладиаторских ристалищ». Гусыни, широко расставив крылья, гогоча, бились грудью друг об друга. Понятно, же, что каждый из «пастухов» ставил на своих:
– Твоя кривоногая сейчас получит. Вот увидишь! – сплёвывая, предрекал хозяин крупной гусыни. Ликованию хозяина победительницы не было предела, когда соперница, немного погоготав, удирала со своими птенцами с «поля брани».
Этот Вседеревенский хоккейный турнир на приз «Лучшая мотыга» под эгидой клуба «Трудовые резервы» продолжался каждый день на протяжении нескольких недель, пока не выросли гусята и не начался сенокос.
Детство, окружённое любящими земляками и родственниками на лоне родной природы, обнимало маленького башкирёнка. Знание двух языков обогащало его мир. Потому что вокруг него теперь была не только Башкирия, но понятный и впитавшийся кожей, насытивший медовым запахом Башкортостаным (
И он вдыхал полной грудью, насыщяясь и глубоко эту открывающуюся со склонов ошарашивающую бескрайностью красоту. И кричал ей «А-а-а» распростев руки на встречу …
Глава 2.
Фания. В чьи сани сядешь, того и песни поешь…
Фания, которой в последнее время в доме тяжело было находится рядом с мужем, часто днём уходила погулять по лугам и лесам, окружающим их три аула. Собирая ягоды, черёмуху или челигу для веников, она всматривалась в открывающуюся с холмов даль. «Где-то там мой мальчик, – за подёрнутыми голубой дымкой горами она печально мысленно улетела к своему сыну. – Наиля кызым (дочка) сильная. А как там мой малыш?»
После смерти старшей дочки, считавшаяся поздно вышедшей замуж, Фания с трепетом и тревогой носила под своим сердцем второго. Инсаф родился маленьким и слабеньким. Мать любовалась каждой морщиночкой своего малыша, когда он жадно, захлёбываясь, иногда останавливаясь чтобы подышать, сосал её грудь. «Как он хочет жить», – думала она, трепетно целуя маленький сморщенный лобик. – «Аж вспотел весь». Молока было много, но оно было жидкое. И поэтому мать старалась почаще кормить своего ангелочка.
Ей всегда казалось, что её мальчика обижают более крупные племянники или одноклассники. Учителя недооценивают. Ему и в самом деле очень легко давались математика и другие точные предметы. «Не зря же в роду моей мамы математики. Да и от отца своего сынуля взял математический склад ума, – гладила она взъерошенную, как смоль чёрную, голову спящего. – А не дружат с ним, потому что завидуют».
Миниатюрная, с длинной до пояса густой чёрной косой Фания, после школы, не испугавшись большого города, уехала в Москву. Востроносая девушка, выросшая третьей в большой деревенской семье, не боялась никакой работы. Устроившись на стройку, а столица в семидесятые годы расстраивалась красивыми новыми микрорайонами, штукатурила и красила, белила и, задорно смеясь заводила, всех своей молодостью и радостью безмятежной жизни. Здесь же, на стройке, встретила высокого приезжего паренька. Её миндалевидные, с чёрными, как спелая смородина, зрачками глаза сияли молодым задором, пленяя голубоглазого блондина. Но отец, проведавший о чувствах дочери, строго на строго через мать, в письме, запретил выходить за «москвича». И ей пришлось, смирившись, бросить друзей, любовь и вернутся в эпохальный провинциальный городок, недалеко от аула. Где жизнь текла размеренно, не спеша. Редко проедет машина под распустившимися вдоль аллеек сиренями и рябинами. И люди никуда не спешат. Встретившись на улице, подолгу обсуждают городские сплетни.
Устроившаяся на трикотажную фабрику, яркая «столичная» Фания несколько лет жила у старшей сестры. Муж сестры, не в пример бойкой и вспыльчивой Минзиле, спокойный и мудрый не по годам, занят был только мыслями: как обеспечить семью. С раннего утра, уехав на грузовичке старался ещё до вечера где-нибудь «пошабашить». Перевезя кому-нибудь дров или помогая с переездом, приходил уставший поздно вечером. Поужинав, уходил в спальню и много читал. Ни какой романтикой в отношениях сестры с мужем и не «пахло».
На выходных они, набрав корзинок и вёдер, уезжали на, только им известные, затаённые места с крупной ягодой, тёрном или черёмухой. А Фания, оставалась с детьми дома. Прибравшись, покормив детей, брала племянницу и уходила гулять по городку. По началу мирная спокойная жизнь в городишке бесила её. После столичной суматошной беготни здесь даже большие снежинки, казалось, плавно вальсируя, дотошно выбирали место для приземления. В Москве же снег сыпал стремительно. Старался быстро-быстро покрыть в городе всё, чтобы дворники не успевая убрать, ненадолго оставляли столицу зимней. И не смотря на столичную торопливость, «москвичка», гуляя с племянницей по парку, не раз вздыхая вспоминала
Вскоре сестра забеременела третьим ребёнком, и Фания понимала, что даже если её не будут гнать из дому, но у них своя маленькая семейка, в которой ей всё равно нет места. Минзиля, встретив в городке своего одноклассника, предложила сестрёнке сходить с ним на свидание. Шутник Булат, много и красиво говорящий, вызвал у девушки симпатию с первого же вечера. Нефтяник, неплохо зарабатывающий, никогда не казался ей «деревенщиной». Он был обходителен. Всегда находил слова, которые раскрывали её глаза и душу, как букеты пионов, цветущих на городских клумбах. Недолго думая, она согласилась выйти за него. «Уже и мама печально посматривает, когда приезжаю в аул. – Фания сама понимала, что «засиделась» в девках. – Да и атай (отец) сереет, коря, наверное, себя за то письмо. А Булат неунывающий. Руки, как у его отца, «золотые». Ну, а пьёт. Так это потому, что один живёт. А дети пойдут – успокоится. Вон отец его и мать всю жизнь вместе. Семья у них крепкая, дружная». Так поразмыслила по-бабьи, а не по «столичному». Да и решилась.
А когда в их комнате двухэтажного общежития с маленькими бетонными балясинами на балконе, возвышавшимся над крыльцом, появилась розовенькая с глазками-щёлками, как у неё, пухляка, она не могла и нарадоваться. Муж-нефтяник, работая по вахтам, обеспечивал их с лихвой. Вот только девочка была какая-то вялая, слишком уж спокойная. «Зато не плакса, как у других» – успокаивала себя мать. Булат после недели на буровой приезжал всегда «на веселе». Дочку обожал. И сразу же, придя домой, брал её на руки, целуя в пухленькие щёчки.
Постепенно провинциальная беззаботность смыла с неё столичный блеск. Мысли у эрудированной девушки приобретали более домашний, хозяйственный оттенок. Теперь её не интересовал новый хит Леонтьева. Нет, он был услышан. Но звучал как-то параллельно её жизни. Сейчас больше интересовало, где достать тёплый конверт, чтобы в нём вынести дочь в коляску или чем накормить мужа. Уже и себе одежду выбирала: не редкие в советские времена джинсы и яркие кофточки, а удобные тёплые юбки и однотонные платья. Когда произошла эта перемена? Она даже сама не заметила. Может, в тот момент, когда переехала в комнатушку осыпающегося штукатуркой по углам двухэтажного общежития или в роддоме, любуясь малышкой, похожей и на неё, и на Булата одновременно?