Руслан Ямалетдинов – Мофейло (страница 5)
Так, теперь мне надо еще раз внимательно осмотреться изнутри. Да, это тело ребенка, и оно ничем не отличалось от моих прошлых носителей. Но то, что я обнаружил в голове этого юного создания, лишь укрепило меня в догадке, что моя мыслеформа в самый первый раз загрузилась в него хоть и в штатном режиме, но не полностью. Потому что в области мозга ребенка, предназначенной для контакта с мыслеформой, оставалось не активированное темное поле размером как раз для половины стандартной мыслеформы. То есть для меня. Я осторожно прикоснулся к этому месту. Но моя попытка активировать это поле была прервана. Меня резко ударило, скрутило и закружило в умопомрачительном хороводе из силовых линий, а потом выбросило из тела носителя также внезапно, как и затянуло в него. Раздался знакомый щелчок угла хроносдвига, и вот я снова плыву в бесконечном Мофейло. Снова время потеряло свое значение, отмечаемое лишь кружением рядом со мной чужих мыслеформ. Вокруг меня периодически вспыхивали искры, отмечавшие время заполнения кубов загрузки и раскрытия кубов обнуления. Тени кружились в хороводе, но меня это никак не касалось. Я плыл в мрачном омуте своих тягучих видений. Я мерил время своими мыслями, которые медленно сменяли одна другую.
Но что-то заставило меня отвлечься от них. Да, я точно видел эту тень раньше, я запомнил ее мерцающий узор. И это не была первая душа, то есть половина меня самого, которая сейчас сменила меня в теле земного ребенка. Это была другая, но неуловимо знакомая душа, что само по себе было невозможно. Не существует такой линии в их хаотичном движении, чтобы они пересекались дважды. Это было математически нереально, потому что вероятность такого пересечения стремилась к нулю в энной степени. Но даже не это было странно. Ладно, я как ошибка случая, запомнил узор этой души, но спустя ещё одну мысль меня догнало ощущение, что и она меня помнит. А вот этого не могло быть совсем, потому что двух ошибок на Мофейло одновременно быть не могло. Одна – это случайность, а две уже система. Или это совсем не случайность? Нет, здесь все случайно, и загрузка, и выбор носителя, и пути душ после их обнуления. Всем здесь правил Его Величество Случай, который мерил одинаковую долю случайности для всех.
Кроме меня. Или не только меня? Почему я так уверен, что мой случай исключительный? Что никто в теле носителя не умирал дважды? Мне кажется, что у меня с этого как раз и начались сбои, которые в итоге привели к расщеплению моей мыслеформы. Тот день я помнил. Хотя не все свои дни в последних носителях я мог воспроизвести, иногда целые годы были белым пятном. Я помнил мир их глазами, несколько десятков лет человеческой цивилизации уместились для меня в пяти человеческих жизнях, некоторые из которых прерывались слишком рано, чтобы считаться полноценным пребыванием в носителе. Он был обычным человеком, все как у всех. Детские годы, учеба, работа, друзья, планы на будущее. Стандартный набор атрибутов жизни носителей мужского пола, одинаковые впечатления, образ жизни и мышления. Не фантазер, мыслил всегда вполне реально. В бога верил отстраненно, допускал, что не все так просто в этом мире, ну, наверное, и в других тоже. Ничего плохого о нем я вспомнить не мог.
Так вот, в тот день он опаздывал на поезд. Уже сидя в вагоне, он думал об этой поездке, как не вовремя она случилась. Но и отказаться было никак. Нахлынула меланхолия, полезли мрачные мысли, типа, что в жизни было и как оно вообще, если вдруг. И что ехать еще порядочно, и по времени, ну и по расстоянию тоже. Знал бы, что потом время и расстояние он будет мыслями мерять, так бы ими не разбрасывался.
Но доехал нормально, добрался до центра города и прямо на одной из улиц, переходя дорогу, связь с реальным миром была им утеряна. В прямом и в любом ином смысле. Причем обстоятельства этого не сохранились в моей памяти. Не было никаких ощущений движения, пространства, времени, ничего этого не было. Был обычный переход мыслеформы в куб обнуления, то есть ее дезактивация. Но не в этом случае. Тогда для меня все было впервые, я еще ничего не знал о Мофейло. Первым простым не чувством и не эмоцией, нет, точнее это назвать знанием, было то, что я не один. Это как сидя в набитом пассажирами автобусе, закрыть глаза и знать, что вокруг много людей. Но их было не просто много, это совсем мало для того количества, про которое я теперь знал. И если еще несколько мыслей назад их число могло показать мне исчислимым, то теперь я не сомневался в их бесконечности.
Тогда был первый раз, когда я ощутил свое сознание на Мофейло. Это стало для меня настоящим потрясением. Здесь нет ничего. Нет пространства, поэтому нет никакого ощущения движения. В мыслях любое движение равно своему противоположному значению, потому что его нечем измерить. И времени тоже нет, и не просто, потому что его нечем измерить, а потому что нет такого ощущения как время. Отрезок чего-либо я измерял своими мыслями, которые были настолько долгими, что вполне вероятно могли целиком занять чью-то земную жизнь.
Все это знание лавиной накрыло мою душу, которая начала вращение в кубе обнуления. Однако земная медицина иногда творит чудеса. В тот раз у нее получилось вернуть к жизни моего носителя. Фабрика душ вырвала меня из куба обнуления и вернула в прежнее тело. Но вырвала меня она уже из процесса обнуления. Поэтому после повторной загрузки в тело воскресшего человека часть его прошлых земных воспоминаний оказалась утрачена, а память о Мофейло сохранилась. Вот так вот все у меня и началось.
Да, я не ошибся, та же самая душа снова оказалась у меня на пути. Подчиняясь непонятому для себя желанию, я направился за ней в движение, которое заняло много мыслей. Очертания окружающих звезд стали чужими, и хаотичного мельтешения теней рядом уже не было. Внизу виднелся клубок силовых линий Мофейло, по которым искрами змеилась энергия. Когда я был почти готов в третий раз испытать чувство узнавания этой души, я внезапно увидел чужое небо. Неужели я достиг края бесконечного Мофейло? Я застыл в изумлении, созерцая силуэты незнакомых галактик, очертания которых угадывались за матовой пеленой. Зачем эта душа привела меня сюда, и где она сама? Спустя вереницу одинаковых мыслей я собрался продолжить свой путь в Мофейло. Но не смог сдвинуться с места. Я буквально приклеился к матовой кромке Мофейло, она держала меня крепче любого капкана. Мысли по кругу, снова напрасные попытки вырваться. Видимо, так здесь и происходит уничтожение бракованных душ. Сознание того, что мне никогда не оторваться от этой точки, не имело эмоций. Просто конец и все. Пока я не услышал ее голос. Снова немыслимо, но снова факт. На Мофейло нет звуков, но я слышал голос, который звал меня. Звал по имени того земного мальчика, в котором я успел побывать. Чистый и пронзительный голос незнакомой девочки, он проник глубоко внутрь меня. Волна желания жить распирала меня изнутри, и я исторг из себя рев, который детскими губами взорвал ночную тишину квартиры. Зажегся свет, чужие испуганные лица, которые, видимо, были биологическими родителями этого ребенка, в тело которого меня снова затянуло. С трудом удержался, чтобы не укусить руку, которой меня хотели погладить по голове. Зачем столько эмоций, это всего лишь детский крик, что в нем такого?
4. Почему он молчит
Алеша внезапно проснулся от громкого звука. Была еще глубокая ночь, родители спали, и что его могло разбудить было непонятно. В квартире было тихо, свет уличных фонарей немного разбавлял темноту его комнаты. Он сел на кровати и даже зашипел от резких толчков в висках. Потом зачем-то поднял руки вверх, подергал себя за нос, за уши. Схватившись руками за щеки, он повернулся к зеркальной дверце шкафа. Отразившееся в нем сморщенное вокруг носа лицо напоминало застывшую восковую маску из фильма ужасов. Оно то расправлялось, как натянутая ткань, то кривилось гримасами боли. Никому бы даже и не поверилось, что хозяином этой физиономии был совсем еще маленький мальчик. Но ему сейчас не было никакого дела до этих сомнений, потому что у него ужасно раскалывалась голова. Причем он не мог сказать в каком месте. Она болела везде, с боков и сзади, болели даже уши и зубы. Алеша закрыл глаза и хотел позвать маму, но язык его не слушался, он был не в силах сказать хоть слово. Тем более в таком состоянии он бы не смог произнести ничего внятного. Если бы даже у него получилось выдавить из себя какие-нибудь звуки. А по этому поводу у Алеши были сомнения, потому что он уже давно не разговаривал. И боялся, что у него не получится сделать это также легко, как выходит у других.
За окном взорвались раскаты грома, потом капли дождя звонко забарабанили по карнизу. Алеше захотелось наорать на эту противную тучу, из которой вытекал дождь, обозвать ее разными нехорошими словами. Но даже дождю он сказать ничего не мог. Просто сама мысль о том, что для этого нужно будет что-то говорить, приводила его в неописуемый ужас. Он не доверял даже дождю. Ему хотелось спрятаться от всего мира, стать невидимым и бежать, бежать от всего, что окружало его каждый день, от чужих голосов, от дождя и от солнечного света.