Руслан Ямалетдинов – Мофейло (страница 6)
Хотя сейчас вроде бы ночь. Или уже светает? Да и какая ему разница, он давно уже путал сон с явью, а день с ночью. Но иногда даже открыть глаза, чтобы убедиться в этом, он не мог. Зачем? Как будто время что-то меняло в его жизни. Со временем у него не было связано никаких надежд и ожиданий, тихое тиканье из старенького будильника на столе не значило ничего, кроме приближения вечера или утра.
А утром снова придётся идти в школу. Причем ходить туда Алеше с каждым днем хотелось все меньше и меньше. Не то чтобы было совсем не интересно, на некоторых уроках он даже сидел, затаив дыхание. Нет, его напрягала необходимость там находиться. Что-то постоянно говорить, как-то реагировать на чужие слова. Быть постоянно в движении, в общении, да еще и отвечать на вопросы. Таких моментов Алеша всегда старался избегать, но в школе от этого было никуда не деться. И если еще в начале первого класса он пытался как-то участвовать во всем этом, то потом постепенно его желание пропало. Он начал замыкаться в себе, старался избегать разговоров и при любой возможности уходить от общения. Единственным его утешением была дорога в школу, когда они с Лией шли рядом, держась за руки. С ней ему было спокойно, как ни с кем другим. Потому что с ней ему не нужно было притворяться и говорить, они всегда понимали друг друга молча, без слов.
Родители не пытались вытянуть из своего сына впечатления от школы, они были рады уже самому факту того, что он ходил туда. Когда приходили бабушки, они, конечно, задавали разные вопросы, на которые отвечали в основном мама с папой. Ну и хорошо, потому что и сами вопросы, и вообще все, о чем они говорили, казалось Алеше таким неинтересным. И уж точно его это не касалось. Поэтому он старался незаметно уйти в свою комнату. Нет, не читать, а просто смотреть. Куда угодно, в окно, на стену, на пол. Читать Алеша не то чтобы совсем не любил, он просто не мог долго думать о содержании книги. Оно ускользало от него, и уже через пару страниц он терял интерес к прочитанному. Причем к тому, что он читал, воображение мальчика оставалось безучастным. Он не представлял себе каменных замков и закованных в латы рыцарей. Для него буквы и слова, описывающие предметы и действия, оставались всего лишь буквами и словами. Потому что мыслительный аппарат у него был устроен по-другому. Так, однажды одна из бабушек со вздохом сказала, да уж, Алеша не книголюб в отличие от его мамы, которая раньше глотала книги. Алеша с ужасом уставился на свою маму, пытаясь представить, как она глотает книги. Как она это делала, книги же большие, а рот у нее такой маленький. Абстрактный смысл таких выражений был непонятен мальчику, который привык обо всем думать только конкретно.
К середине первого класса Алеша полностью замкнулся в себе. Почти не разговаривал с одноклассниками, на вопросы отвечал односложно либо просто движениями головы. Или вообще не отвечал. Классная учительница рассказала его маме, что учителя порой не могли вытянуть из него ни единого слова. Хотя иногда он выдавал короткие монологи. Вот только совершенно невпопад, например, на русском языке мог начать отвечать таблицу умножения. А на математике - рассказывать о животных, которых дома видел по телевизору.
Да и вообще с уроками у Алеши не всегда все получалось. Например, занятия математикой для Алеши вообще были лишены смысла. Если дома при помощи мамы он мог решить пример, то в школе тот же самый пример вводил его в ступор. Мама удивлялась этому, но она не понимала, что это не тот же самый пример, а совершенно другой. Другой, потому что в другом месте – это же так просто понять. Поэтому никакой связи между тем, что он не готовился к урокам и поэтому получил двойку, нет совершенно. Между ними и не может быть связи, это совершенно разные вещи, - Алеша был в этом уверен. Читать дома и читать то же самое в школе, это тоже совсем разные действия. Поэтому к подготовке домашних заданий Алеша относился весьма скептически.
Встревоженные родители были напуганы возобновившимися недоразумениями, которые, как они думали раньше, остались в прошлом. Паниковать и ходить к врачам они по-прежнему не стали спешить, потому что надеялись, что все пройдет само собой. Но время показало, что их надеждам не суждено было сбыться. Необычность Алеши с каждым днем становилась все очевиднее не только для его одноклассников и учителей, но и для самих родителей мальчика. От полного отчаяния их спасало только то, что недоразумения носили безобидный характер и никому вреда не причиняли. Например, во время урока Алеша мог выйти к доске и начать рисовать лошадок или вообще выйти из класса. Когда его спрашивали, зачем он так делает, мальчик отвечал, что ему стало скучно. Причем на некоторых уроках ему было весело, он от души смеялся под недоумевающими взглядами учителей и одноклассников.
Больше всего Алеша не любил уроки физкультуры. Переодевание в спортивную форму для Алеши представляло собой сложную задачу. Ему было трудно связать воедино несколько разнонаправленных действий, которые он должен был делать одновременно – одно снять, а другое одеть. Хотя ему нравилось играть в мяч с другими ребятами. Но когда дело касалось разных физических упражнений, толку от него было мало. Даже со стороны было видно, с какой неохотой он подходил к турнику и вяло висел на перекладине. Учитель физкультуры обреченно махал рукой и вызывал следующего ученика. Узнав об этом, отец Алеши повесил дома на стену турник, но тот так и остался предметом интерьера. Если вначале Алеша под напором отца еще иногда висел на нем, то потом турник стал выполнять функцию вешалки для одежды.
Но больше всего родителей тревожило молчание их сына. Он мог резко замолчать во время разговора, буквально оборвав себя на полуслове. Или проснуться утром и молчать. Причем его молчание было особенным, не таким, как молчат, например, обидевшиеся дети. Алеша молчал так, что было совершенно очевидно, что он совсем ничего не слышит. Все обращённые к нему слова просто не достигали разума мальчика. И сказать он не мог ничего, потому что сама возможность говорить была им забыта. Он уходил вглубь себя, причем настолько далеко, что у окружающих его родных людей возникал жуткий дискомфорт. Им становилось страшно от того, что ребенок не сможет найти дорогу обратно и останется в таком состоянии навсегда.
К третьему классу такие уходы Алеши вглубь себя стали повторяться с пугающей его родителей периодичностью. Где-то раз в месяц на несколько дней их сын превращался в живого робота, который вроде бы все понимал, но никак не реагировал на происходящее вокруг него. В такие дни от мальчика было невозможно добиться ни слова. Ну ладно еще дома, мама с папой, бабушки и дедушки уже привыкли к странностям своего любимого чада. Но вот в школе им приходилось время от времени объясняться с учителями. Слава богу, что большинство из них относилось к такому нетипичному поведению ученика с пониманием. Но отдельные педагоги упорно не хотели признавать за Алешей право молчать в ответ на заданные вопросы, считая это его прихотью или блажью. Поэтому хорошие оценки у него перемежались с двойками, которые он получал, в том числе и из-за своего молчания.
Хорошо хоть, что такие периоды проходили довольно быстро. Буквально за день-другой Алеша оживал, начинал смотреть всем в глаза, улыбаться и даже звонко, заливисто смеяться. Обычный детский беззаботный смех звучал для родителей как гимн надежды. И ни они сами, никто вокруг не знал, откуда Алеша возвращался и где он был. И был ли он внутри себя тогда, когда снаружи его присутствия никто не чувствовал.
Причем, несмотря на все его чудачества, ребята в классе Алешу любили. Потому что в периоды своей нормальности он мог быть очень общительным и веселым. Несколько раз его родителей даже вызывали в школу, чтобы сообщить о проделках их Алеши. Вы бы видели, какой радостью и гордостью сияли их лица, когда учителя выговаривали им за шалости сына. Словно они хвалили их ребенка за самые выдающиеся подвиги на белом свете. Да это так и было. Потому что давало им надежду, что все с их сыном будет хорошо, что он такой же, как и все. Родители Алеши пока не знали, что с годами места для надежды в их жизни будет становиться все меньше и меньше.
Отдельную страницу в жизни Алеши занимала Лия. Так получилось, что, взяв на себя заботу о нем еще в детстве, девочка и в школе продолжала его опекать. Хотя со временем эта опека превратилась в полноценную дружбу. К завершению начальной школы Лия была лучшим другом Алеши. Они часто делали уроки вместе, и родители мальчика были этому очень рады. С Лией Алеша мог говорить или молчать о чем угодно. Ему всегда казалось, что она понимает его лучше всех, даже когда он молчит. Да, Лия тоже любила молчать. Ей нравилось быть одной, и она тоже часто погружалась в свои мысли. Как про нее говорили иногда учителя, - спит на ходу. Поэтому Алеше так хорошо и уютно было молчать рядом с ней. А уж когда они оба были в хорошем настроении, могли смеяться хоть до утра.
Этот хмурый сентябрьский день был похож на обычные школьные будни четвероклассников, которые с нетерпением ждали звонка с последнего урока. Алеша с самого утра чувствовал себя не в своей тарелке, а к концу учебного дня им овладела полная апатия. Это погружение в себя было настолько реальным, что потом, спустя пару дней, он совершенно не мог вспомнить, как он добрался домой в тот день. И еще не мог вспомнить, что он делал в последующие два дня, которые он провел дома. Родители, видя состояние своего сына, просто не рискнули отпустить его в школу. Но мальчика не покидало сильное ощущение, что в период его отсутствия в реальном мире с ним произошло что-то очень важное. Алеше казалось, что была какая-то встреча, которая сильно повлияла на его дальнейшую судьбу. Нет, он ничего не помнил, ни других людей, ни каких-либо слов. Это было просто ощущение. Еще он помнил чей-то взгляд. Тяжелый такой, пристальный взгляд кого-то несоизмеримо старше и мудрее него. А еще Алеша думал о Лие. Почему-то ему казалось, что это она вытащила его вчера из погружения в себя. Но мама сказала, что Лия к ним не приходила. Но почему он тогда четко слышал ее звонкий голос, который звал его по имени?