Руслан Россо – Попутчик (страница 3)

Цель: Понимание системы. Интеграция. Оптимизация.»

ОНО закончило запись и отложило карандаш. Его чёрные, не отражающие свет глаза устремились в окно, на тёмный, спящий посёлок, усеянный редкими жёлтыми точками окон.

Там, во тьме, была новая лаборатория. Больше субъектов. Больше данных. Больше возможностей для роста и… апгрейда.

В углу комнаты, на кровати, лежал плюшевый заяц. ОНО подошло, взяло его и снова прижало к щеке, воспроизводя жест. На лице девочки, освещённом дрожащим светом лампы, не было ни улыбки, ни печали. Было лишь абсолютное, бездушное внимание существа, которое только начало свою работу и уже составило план на следующие сто лет.

Дед Николай не вернулся. Утром о его исчезновении некому было беспокоиться. А в посёлке просто шептались, что старый алкаш, наконец, либо ушёл в запой, либо свалился в канаву. Было тихо.

И в этой тишине начала свою охоту маленькая девочка с тёмными глазами и старой игрушкой в руках. Её звали Алиска.

Её никто не звал. Она была Попутчиком. И её эксперимент вступал в следующую фазу.

Глава 3

Глава 3. Друг Стёпа.

Посёлок, носивший безликое название Приречный, стал для ОНО развёрнутым полигоном. Здесь было больше переменных, больше взаимодействий и больше шума. Но шум этот начал обретать структуру и паттерны. Социальные связи оказались сложной, но предсказуемой паутиной. ОНО изучало её, оставаясь в тени своего нового сосуда – Алиски.

Первый эксперимент за пределами дома был посвящён базовой мимикрии. ОНО наблюдало, как другие дети идут в школу. ОНО скопировало маршрут, внешний вид (старое, но чистое платье, рюкзак с тетрадями, наспех собранными в доме), даже манеру слегка сутулиться и не смотреть в глаза. ОНО просидело три дня на задней парте, абсолютно неподвижно, впитывая всё: хаотичные правила поведения, иерархию стай (от «сильных» до «изгоев»), механику лжи и подлизывания учителям. Всё это было невероятно расточительным с точки зрения энергии, но бесценным с точки зрения данных. На четвёртый день ОНО перестало приходить. Нужный объём первичной информации был получен. Школа как системный элемент была изучена.

Настоящая работа началась на окраинах, в мире таких же выброшенных, как и прежняя Алиска…

***

Друг.

Его звали Стёпа. Коренастый, веснушчатый мальчик лет девяти, с глазами, слишком старыми для его лица. Он жил с бабкой-инвалидом и был главным поставщиком краденых яблок из соседского сада и сплетен для всей уличной детворы. Его тоже дразнили, но по-другому – не «сиротой», а «цыганёнком» и «вшивым». Он отвечал на это дерзкой ухмылкой и иногда – кулаками.

ОНО заметило его за три дня до контакта. Стёпа демонстрировал сложное поведение: он воровал, но часть добычи всегда относил бабке. Он врал с лёгкостью, но никогда не подставлял младших. В его агрессии была стратегия, а в одиночестве – не просто страх, но вынужденная, горькая самостоятельность.

«Алиска» нашла его на пустыре, где он пытался починить проколотую велокамеру. Она стояла и смотрела, не прячась. Её чёрные глаза фиксировали каждое движение.

– Чего уставилась, придурочная? – буркнул Стёпа, не отрываясь от работы.

– Ты знаешь, где достать еду, – заявила она, не как вопрос, а как констатацию.

– А тебе-то что? Деда твоего, пьяницу, в вытрезвитель забрали, что ли?

– Его нет, – ответила она так же ровно. – Мне нужен едойный ресурс. Ты знаешь, как его добывать эффективно. Я могу быть полезной.

Стёпа поднял на неё глаза, удивлённый не столько словами, сколько тоном. Он привык к жалобам, к нытью и к угрозам. Здесь же было что-то… деловое. Странное.

– Полезной? Ты и двух шагов от меня не отойдёшь, не расплакавшись.

– Я не буду плакать. Я буду смотреть и запоминать. И не расскажу никому… Никогда.

В её голосе была такая плоская, абсолютная уверенность, что Стёпе стало не по себе. Но и любопытно. Он был изгоем, а здесь ему предлагали… партнёрство? Пусть и с этой чокнутой Алиской, с которой, как все говорили, произошло что-то странное после исчезновения деда.

– Ладно, – фыркнул он. – Пойдём, покажу, где Чернов картошку в мешках хранит. Только если спалимся – я тебя не знаю.

Так начался «союз». Стёпа был гидом в мир мелкого воровства, укромных мест и детских тайн. ОНО было идеальным учеником: молчаливым и наблюдательным, но невероятно точным в движениях. ОНО не пугалось лая собак, не смеялось и не уставало. Однажды, когда сторож почти настиг их на огороде, именно «Алиска» беззвучно указала Стёпе на скрытую в крапиве канаву, о которой он и не знал.

Взамен ОНО получало доступ к внутреннему миру Стёпы. Мальчик, лишённый нормального общения, начал разговаривать. Сперва хвастался, потом жаловался, потом – что было самым ценным – делился страхами. Страхом, что бабка умрёт, и его отправят в приют. Страхом перед местным подростком Глебом, который отбирал у него деньги. Страхом темноты в их полуразвалившемся доме.

ОНО слушало и анализировало. Это была привязанность, смешанная с зависимостью и страхом потери. Более сложная, чем у собаки, более глубокая, чем кажущаяся злость деда. Идеальный образец для углублённого изучения.

Через неделю Стёпа уже видел в Алиске единственного друга. Он принёс ей поломанную куклу, которую нашёл на свалке («Это тебе, у тебя же только заяц этот дурацкий»). Он пытался её развеселить, рассказывая глупые анекдоты. Он, в каком-то смысле, любил её – той неуклюжей, отчаянной любовью одинокого ребёнка.

ОНО наблюдало за этой любовью, как учёный наблюдает за химической реакцией. Как она меняла поведение Стёпы: он стал рисковать больше, чтобы принести ей «гостинец» – шоколадный батончик или банку консервов. Как ослабевал его страх перед Глебом, когда он думал, что должен «защищать» Алиску.

Именно тогда ОНО решило, что образец готов для изъятия. Эмоциональная связь достигла пика интенсивности. Можно было изучать её распад, её влияние на психику при резком обрыве. А также – исследовать физический носитель изнутри, без ограничений социальной мимикрии.

ОНО выбрало момент, когда Стёпа повёл её в своё «самое секретное место» – заброшенный бункер на старом, забытом военном складе на окраине леса. Это было идеально: изолированно и тихо, здесь никто не ходил.

Внутри пахло сыростью и ржавчиной. Стёпа, гордый, светил фонариком.

– Вот! Целый штаб! Никто, кроме меня, не знает!

«Алиска» осмотрелась. Потом кивнула.

– Да. Идеально.

– Для чего идеально? – засмеялся Стёпа.

– Для эксперимента, – сказала она и повернулась к нему. В тусклом свете фонарика её глаза казались просто глубокими провалами.

Стёпа замер. Шутливая улыбка сползла с его лица. Впервые за всё время он увидел. Не странную тихую девочку, а это. То, что смотрело на него из-под личины.

– Ал… Алиска?

ОНО не ответило. ОНО сделало шаг вперёд. Движение было слишком плавным. Стёпа инстинктивно отпрянул, споткнулся о ржавую трубу и упал. Фонарик вывалился из рук и покатился, выхватывая из тьмы обломки да чьи-то страшные, растянутые тени.

– Что ты… что с тобой? – его голос сорвался на визг.

– Не бойся, – сказал голос Алиски, но в нём не было утешения. Только холодный интерес. – Это будет информативно.

Из складок платья «Алиска» достала крепкую бечёвку, припасённую заранее. Стёпа забился, закричал. Но он был ребёнком, напуганным до оцепенения. ОНО действовало с ужасающей, бездушной эффективностью. Через минуту он был надёжно связан.

Эксперимент длился несколько часов. ОНО не причиняло лишней физической боли – это был шум. ОНО задавало вопросы. О том, что он чувствует. О том, вспоминает ли он бабку. О том, больно ли ему от верёвок. ОНО наблюдало, как первоначальный ужас сменяется гневом, потом отчаянием, потом апатией, потом снова страхом. ОНО фиксировало изменения пульса (на ощупь), частоты дыхания, состав слёз (попробовав их на вкус). ОНО проверяло, как работает привязанность под стрессом: будет ли Стёпа просить о пощаде для себя или для бабки? (Просил для бабки). Будет ли он проклинать «Алиску» или умолять её Я? (Умолял «вернуться»).

Данные были бесценны. Эмоция как система координат, деформирующаяся под давлением. Любовь как приоритет для другого объекта даже в экстремальных условиях.

Когда все параметры были зафиксированы, а субъект истощён до состояния тихого, прерывистого всхлипывания, ОНО приняло решение. Образец для глубокого, инвазивного изучения был готов. Но транспортировать его в дом деда было нецелесообразно.

ОНО вспомнило о погребе под развалинами соседнего склада. Сухо, глухо, вход завален. На несколько дней – достаточно.

– Теперь ты будешь спать, – сообщило ОНО. ОНО применило точное давление на сонную артерию. Борьба была недолгой. Детское тело Стёпы обмякло.

ОНО оттащило бесчувственное тело мальчика в погреб, оставило там кусок хлеба и банку воды – для поддержания базовых функций образца. Потом ОНО прикрыло вход обломками шифера и ржавым листом железа, привалив их снаружи тяжёлым булыжником так, чтобы Стёпа не смог отодвинуть конструкцию изнутри, но которую можно было легко отодвинуть снаружи – одним точным движением. Затем ОНО тщательно присыпало землёй и листвой следы своих манипуляций. Со стороны это выглядело как старый, давно заброшенный погреб, заваленный мусором. Никто не стал бы разбирать завал. Кроме того, кто знал, как его правильно разобрать.