Руслан Михайлов – Беседы палача и сильги (страница 39)

Убийца был один. Иначе второй уже вмешался бы. Выждав еще немного, я шагнул навстречу бегущей девушке, что уже успела обнажить меч.

— Что?! Кто?!

— Нас хотели убить — ответил я — Был один стрелок.

— Кто?

— Лихих людей хватает — успокаивающе произнес я — Вернемся в сухость.

— Светлая Лосса… ты цел?

— Цел — кивнул я, удивительно сильно обрадовавшись этому искренне обеспокоенному голосу и вопросу — Все хорошо, госпожа.

С шумом выдохнув, сильга послушно вернулась на одеяло. Я ненадолго уселся рядом, жестом показав, что надо помолчать. Луна, будто выполнив свое доброе дело, опять медленно скрылась за тучами, погружая ложбину во мрак.

— Разбойник? — в голосе девушки читалось отчетливое сомнение — Одиночка? Убивающий ради наживы…

— Не думаю — признался я, медленно ощупывая лежащий на моем колене арбалет, заодно вспоминая внешний вид несостоявшегося убийцы, то, откуда он выхватил поочередно два ножа и понимая, что все намного хуже, чем мне показалось вначале — Не думаю…

— Если не разбойник — то кто?

— Узнаем с рассветом — отозвался я, откладывая арбалет и нарочито неспешно поднимаясь — Оставайся здесь. Не вздумай никуда уходить — еще не хватало потерять друг друга или принять за врага.

— А ты?

— Сделаю небольшой круг… и подтащу поближе тело, чтобы его не обглодало зверье — ответил я.

— Побуду с лошадьми — удивительно, но не пожелавшая оставаться в стороне от забот девушка приняла самое верное решение — Отвяжу их, поводья буду держать в руках.

— Мудро — согласился я, перехватывая нож чуть иначе и устремляясь к темным елям…

— Нас хотел порешить обычнейший и вполне достопочтенный горожанин Буллерейла — уперев руки в бока, мрачно произнес я, стоя над лежащим навзничь телом.

— Достопочтенный? Кто? Вот он — бродящий в ночи с арбалетом и кинжалами? — Анутта и не пыталась скрыть задумчивой иронии.

— Да — кивнул я и буднично добавил — Он из городских с рождения. Бывший и хорошо обученный ополченец. Думаю, он недавно разменял шестой десяток лет. Семьянин. Аккуратен и бережлив. Любил и умел охотиться. Умелый рыбак. Я его не знал, но уверен, что в Буллерейле у него была хорошая репутация… В последнее время он совсем уж распустил себя, позволяя лишнее в еде и выпивке. Но силы еще оставались. Где-то неподалеку должна быть привязана его лошадь. Надо найти и отвязать, если она еще жива…

— Постой — стоящая рядом девушка, без страха глядя на мертвое тело, сердито махнула рукой — Ты все это по мертвому телу понял?

— Все так — подтвердил я и, опустившись на колено рядом с мертвым телом, опять распахнул полу его длинной и видавшей виды грубой кожаной куртки — Взгляни. Он собирался наспех. И поэтому не успел сменить будничной одежды. Остался в белой рубахе с чересчур узкими новомодными рукавами. Слишком же узкий поясной ремень с серебряной пряжкой. Вот сапоги удобные для хождения по лесу и хорошо растоптаны. Куртка и сапоги не раз чинились, кое-где швы бережно просмолены, но никакого резкого запаха дегтя. В вороте куртки видишь?

— Крючки? — неуверенно предположила девушка — Да… они…

— Они — кивнул я, проводя пальцем по засаженным в кожу рыболовным крючкам и блеснам — Он явно любил подолгу сиживать на тенистом речном бережку, глядя на поплавок и делая редкие глотки из фляжки…

— Ничего не понимаю — призналась Анутта — Но зачем? Зачем обычному горожанину отправляться за нами и пытаться свершить страшный грех смертоубийства? Он точно из Буллерейла?

— Можно даже не сомневаться — вздохнул я, щелкнув пальцем по серебряной ременной пряжке — Это городской герб. И если мне не изменяет память ими награждали особо достопочтимых и полезных Буллерейлу горожан семь лет назад. Пряжки были бронзовые, серебряные и золотые. Разве что перед нами все же разбойник, что не далее чем вчера убил путешественника, оказавшегося горожанином и переоделся в его одежду, что до сих пор без единого пятнышка, не считая пятен крови у горла. Но в кармане штанов я обнаружил вот это — подхватив лежащую на теле промокший развернутый лист плотной бумаги, я протянул его сильге.

Вглядевшись в убористые буквы, девушка медленно прочитала:

— Приглашение на семейный званый вечер в трактире Хмельной Мед…

— Один из лучших трактиров Буллейрейла — вздохнул я.

— Бумага могла остаться в кармане незамеченной…

— Не разбойник это! — уверенно произнес я и поднялся на ноги — Перед нами чуток обросший жирком уже стареющий горожанин, что давно отвык от ночлегов под открытым небом и прочим невзгодам походной жизни.

— Как ты можешь быть уверен?

— Его одежда, обувь… взгляни на его ухоженные чистые ногти — только под парой ногтей свежая грязь, но он зацепил ее пока крался к нам в ночи. Потом посмотри на эту недавно и более чем умело подстриженную бороду. А его волосы? От них пахнет чем-то сладким и цветочным… с каких пор лесные ручьи стали так пахнуть? Кожа на лице и руках чиста, а еще на нем чистейшее исподнее… Перед нами горожанин.

— А с чего ты решил, что он хорошо обученный ополченец?

— Каждый город обучает гражданское ополчение — напомнил я — Таков королевский указ, что касается даже крупных сел.

— Но почему умелый?

— То как он стрелял, как и откуда выхватывал кинжалы — ответил я, носком сапога указывая на закрепленные на правом рукаве ножны. Вторые ножны находились на ложе арбалета, там же было закреплено еще два болта с плоскими листвяными наконечниками — Он знал, что на нас нет вздетой брони. Знал, что главное нанести глубокую рану и пустить побольше крови. Понимал, что нет нужды тащить с собой колчан болтов — после первого выстрела хватит времени лишь на еще один, может два, а потом придется браться за ножи…

— Не лучший выбор оружия… Ножи? Против вооруженных мечами путников? А твой топор?

— Особенно крепко ополченцев обучают умению обращаться с длинными копьями — проворчал я — Такими копьями, что способны свалить лошадь и вышибить тяжелого кирасира из седла.

— Но такое копье сюда не потащишь — поняла девушка — И в густом ельнике его не развернуть…

— Не только поэтому — добавил я и, кивнул на длинную куртку мертвеца, пояснил — Кинжалы и арбалет он спрятал под курткой или в седельную сумку. Их особо отличившимся ополченцам позволяют хранить дома на тот случай, если придется хватать оружие и выскакивать на полную врагов улицу. Копья же держатся в городских арсеналах. Опять же — куда спрячешь боевое копье пока покидаешь город? Прохожие заметят и не преминут спросить — а куда это ты? Опять же стража непременно заинтересуется.

— А так он будто собрался на охоту или рыбалку…

— Рыбалку в ночь — кивнул я — В конце лета — самое милое дело на ночную рыбалку сходить. Надо отыскать его лошадь… и я уверен, что мы найдем удилища и прочую рыболовную снасть.

— Хорошо… убедил… нас пытался убедить обычный горожанин. Почему?

— Потому что ему приказали — с той же уверенностью ответил я, вспоминая плаксивый голос и удивительную решимость этого убийцы — Ему приказал тот, чей приказ нарушить было немыслимо. И едва получив приказ, он сгреб верхнюю одежду с вешалки, сорвал оружие со стены и бросился в конюшню… Кто ему приказал — того мы не знаем и скорей всего никогда не узнаем. К тому же меня больше интересует другой вопрос, госпожа Анутта.

— Какой?

Повернувшись к ней всем телом, я спросил:

— Кого он хотел убить? Меня? Или тебя?

— Не знаю — с запинкой отозвалась сильга — Видит Лосса — не знаю…

Три последовавших за ночным происшествием дня были неотличимы друг от друга.

Закутавшись в безликие дорожные плащи из грубой неокрашенной шерсти, радуясь вернувшемуся солнцу и совсем не радуясь все усиливающемся ветру, что грозно нисходил с морозных вершин Трорна, мы неспешно преодолевали лига за лигой.

Сильга и палач исчезли. Вместо них появились два обычных путника. Сильга закуталась с головой, пряча приметные волосы, я же лица не скрывал, понимая, что не следует привлекать к себе внимание такой диковинкой как безликие и таящиеся путешественники. Такое сразу привлечет чужие взгляды. Следом от селения к селению потянутся шепчущие слухи, а затем мы встретимся со стражей. Или того хуже — с конным быстрым отрядом какого-нибудь местного дворянина. И он будет в своем праве — кто знает с какой бедой на его земли прибыли скрывающие лица чужаки? И тех и других мы не боялись — с чего бы? — но это шло вразрез с нашим замыслом на время исчезнуть с дороги. Чтобы не вызывать лишних подозрений, когда мы встречались с кем-нибудь на дороге, Анутта приглушенно кашляла, порой пригибалась к луке седла и сквозь кашель бормотала приглушенные проклятья встречному ветру. Этого хватало, чтобы вызвать одновременно сочувствие и легкое неодобрение — местные считали царящие над этой местностью горы священным и потому принимали все от них исходящее с почтительной покорностью.

Каждое утро мы вставали еще до рассвета и разводили костер. Позавтракав и убрав за собой, поднимались в седла и продолжали путь до позднего обеда. Найдя подходящее местечко, устраивали привал, давая себе и лошадям отдохнуть и перекусить. И привал был долгим — я помнил тот откровенно необычный рисунок движений ногами и телом, взмахов и выпадов мечом, что Анутта показала в пещере во время боя с кхтуном. И у меня было достаточно опыта, чтобы понять — этот рисунок боя не рассчитан против противника из плоти и крови. Ни один даже самый искусный воие не сможет так быстро перемещаться, да еще и с земли на стены или даже потолок. Эти резкие размашистые движений были… опасными для самой сильги. Во время каждого такого рубящего взмаха с чрезмерным задиранием рук и слишком широким шагов в ее защите открывались огромные дыры… Но она сражалась против почти призрачных созданий и увидев это разок я не стану смеяться над ее стилем боя, а попробую перенять хоть что-то. Этим мы и занимались на привале, пока в котелке побулькивала готовящаяся каша. Неплохая разминка для затекших от долгой езды тел и новые знания для меня. Однако вслепую я ничего не перенимал, не забывая дотошно расспрашивать и, раз за разом повторяя выпад или необычный разворот, что приводил к неустойчивости и угрозе запутаться в собственных ногах, постоянно прикидывал про себя действительно ли так уж это необходимо или же можно вот здесь сократить шаг до шажка, а руку не вытягивать так сильно, словно мечтаю отдать ее врагу на отрубание… Сильге пришлось не по душе мои своенравие и медлительность. То и дело в ярости топая ногой, она переходила на разъяренный крик, обрушивая на мою голову потоки справедливой ярости и крича, что передает мне то, над чем веками мыслили поколения и поколения опытных старших сестер. Не забывала она с язвительностью напомнить и о том, что сильги никогда не гнушались обратиться за советом к опытным и порой знаменитейшим мечникам прошлого. Те имена, что называла девушка… я знал их и как каждый мужчина относился к ним с уважением.