Руслан Махмудов – Пока не стихнет снег (страница 4)

Она чуть не напомнила, кто пользовался фонарём последним. В этом не было никакого смысла. Несколько секунд Анна удерживала готовую реплику, словно горячую посуду, которую некуда поставить, потом открыла мусорное ведро и сбросила туда разряженные батарейки.

— Техническая вода в ведре, — сказал Павел. — Питьевая в бутылках. Две пятилитровые. Если понадобится, ещё в машине.

— В какой?

— В моей, за сиденьем.

Он достал из кухонного шкафа маленький радиоприёмник. Анна удивилась: думала, он давно сломан. Когда-то Вера крутила колесо настройки и смеялась над голосами, которые поочерёдно выныривали из шипения.

Павел включил радио. Из него донеслась песня. Слишком весёлая для того, что происходило за окном. Он убавил громкость и поставил приёмник возле фонаря.

— Звонок пробовала?

— Не проходит. И сообщения.

— У меня тоже. Давай экономить заряд.

На её телефоне оставалось сорок шесть процентов. Она утром зарядила его в машине не полностью: навигатор, разговор с ученицей, ещё один с матерью этой ученицы. Павел принёс чёрный павербанк и положил на стол.

— Здесь почти полный.

— Мой в сумке.

— Хорошо.

Они говорили просто, без разглядывания друг друга. Анна почувствовала, что впервые за день ей не приходится угадывать, что скрывается за каждым словом. Он спрашивал про заряд, потому что нужен был заряд.

В комнате тепло держалось. Она сняла шарф. На столе по-прежнему лежали два экземпляра проекта соглашения. Страница с ценой дома была сверху.

Анна убрала её в папку.

— Сегодня больше не будем, — сказала она.

Павел согласился без привычного «как хочешь».

Пока он переносил бутылки и отключал приборы из розеток, Анна обошла первый этаж. Окно в спальне было закрыто неплотно: нижний угол створки пропускал воздух. Она прижала его, повернула ручку до упора. В кабинете от стены тянуло холодом. На верхний этаж подниматься не захотелось. Там зимой они не жили, и лестницу закрывала плотная занавеска.

Анна проверила заднюю дверь. На её раме висел длинный зелёный шнур. Когда-то к нему привязывали детский гамак; позднее Павел перенёс его сюда, чтобы крепить груз на багажнике.

За дверью был сарай. Теперь его едва видно.

— Дров до утра хватит? — спросила она.

— Хватит. Но надо принести ещё до темноты.

Она посмотрела на его ноги. Джинсы промокли у колен, когда он выкапывал створку ворот.

— Сначала переоденься.

Павел начал возражать, но провёл ладонью по мокрой ткани и замолчал. В спальне у него остались домашние брюки. У неё здесь оставались купальник и сапоги, и от этого различия Анна вновь почувствовала себя гостьей.

Она сняла шнур с крючка.

— Ты в сарай, я здесь. Если нужно, пойду с тобой.

— Я сам.

— Я не про то, кто сильнее. Я про то, что двор уже плохо видно.

Павел примерил шнур по длине. От заднего крыльца до сарая тянулась прямая дорожка вдоль забора, подальше от крупных деревьев. Он закрепил один конец на поручне, другой понёс с собой. Вышел, и ветер хлопнул дверью так, что Анна обеими руками вцепилась в ручку.

Через матовое стекло она видела, как он движется вдоль забора. Снег засыпал дорожку сразу за его шагами. Он добрался до сарая, исчез внутри, потом вернулся с охапкой. Анна приняла поленья, поставила их на пол. Павел пошёл второй раз.

На обратном пути он остановился. Анна уже собиралась открыть дверь, но он поднял руку. Перекладывал поленья, чтобы удержать их удобнее. Пока стоял, куртку густо обсыпало снегом.

Она поймала себя на том, что ждёт его так же, как ждала раньше: прислушиваясь к шагам, боясь услышать падение. Развод не изменил слух.

После третьего рейса он закрыл дверь и сел на табурет в прихожей.

— Всё. На сегодня хватит.

Анна сняла с его плеча ком снега. Рука получилась слишком знакомой: одним коротким движением, без просьбы, словно они никуда не расходились. Он не поднял головы. Она прошла к печи и стала складывать поленья так, чтобы между ними оставался воздух.

К пяти за окнами совсем стемнело. Свет фонаря лежал на столе белым кругом. Павел закрепил его повыше на полке, и комната стала похожа на дачу во время их первых летних отключений. Тогда они радовались свечам, доставали карты, жалели, что у Веры рано слипаются глаза.

Анна достала из буфета две тарелки. Салат, сыр, курицу они доели; на завтра остались картофель, лук, консервы, овсянка и замороженные овощи в холодильнике. Было не голодно. Неприятно было считать.

— Завтра сварим что-нибудь на печи, — сказал Павел.

— Она медленно греет сверху.

— В маленькой кастрюле нормально.

— Я помню.

Он достал маленькую кастрюлю без дальнейших объяснений. Анна оценила это. Потом рассердилась: почему ей надо считать достижением то, что муж один раз не объяснил ей устройство собственного дома?

Ужинали в большой комнате. Павел включал радио на несколько минут и выключал между выпусками новостей. Передавали о заносах, перебоях, перекрытых участках. Ни их деревню, ни поворот к дому не называли.

Анна положила телефон возле окна. Попробовала вызвать экстренную службу, потом Ирину. Аппарат искал сеть, вызов не начинался. Она оставила сообщение: «Мы дома. Есть печь, вода и еда. Дорога перекрыта деревом. Связи почти нет». Серый значок так и остался возле текста.

У внутренней стены стояло пианино. Анна подняла крышку и нажала несколько клавиш. Верхняя нота прозвучала резко, соседняя провалилась ниже ожидаемого.

— Расстроилось, — сказал Павел.

— Оно давно расстроено.

— Ты летом настраивала.

— Весной. Перед концертом Веры.

Дочь тогда приезжала на майские праздники, сыграла два коротких произведения и объявила, что больше музыкой заниматься не будет. Анна знала это и раньше, но всё равно ждала, что ей станет жалко потраченных лет. Вере не стало.

— Она хорошая была, — сказал Павел.

— Хорошая. Просто не хотела.

Она опустила крышку. Её задело не то, что Вера бросила музыку. Дочь имела право бросить. Задевало другое: насколько долго Анна называла чужое желание временной ленью, не решаясь признать, что это желание существует отдельно от её собственной жизни.

— Ты действительно всё ещё хочешь преподавать? — спросил Павел.

В обычный день она услышала бы сомнение в её плане. Теперь он сидел в шерстяных носках, перед ним стояла тарелка с хлебными крошками, и вопрос прозвучал устало, без нападения.

— Хочу. Только по-своему.

— А выступать?

— Иногда.

Она не сказала, что по ночам до сих пор представляла выход на сцену. Представление было приятным, пока не доходило до настоящей работы, ежедневных часов за инструментом, страшных первых концертов. Признаваться в этом Павлу она не собиралась.

— Мне нужны некоторые ноты, — сказала она. — Из кабинета.

Папки стояли в нижнем отделении шкафа. Анна принесла их в комнату: в темноте удобнее было разбирать под фонарём. Между двумя сборниками оказался толстый прозрачный файл. На первом листе была квитанция печника. Дальше — старые планы участка, чеки на стройматериалы, пожелтевший конверт.

Анна вынула квитанцию.

— Это к документам на дом?