Руслан Киреев – Подготовительная тетрадь (страница 5)
Вовсе, оказывается, не надо быть механиком, чтобы, побывав на заводе, изготовляющем швейные машины, уяснить себе, что не злодеи окопались там, тайная цель которых — торпедировать нашу легкую промышленность. И машины их очень даже приличные, и задвижные пластинки задвигаются, и пружины пружинят. Но что происходит с этими приличными машинами на их долгом пути от завода к швейной фабрике? В каком окружении совершают они этот трудный путь? Имеется в виду непосредственное окружение, то есть упаковка. Вместо амортизационных материалов эти тонко отрегулированные, чувствительные, как сейсмографы, механизмы помещаются в стружки, жгуты — словом, во что под руку попадется. Так надо ли удивляться, что после столь варварского путешествия задвижки не задвигаются и пружины не пружинят? Теперь этого нет. Теперь машины отгружаются в мягкой постельке из полистерона.
— О! — возликовал Алахватов и воздел к потолку указательный палец. Рукопись: забилась на столе, терзаемая сквозняками и вентиляторами, но заместитель редактора не дал упорхнуть ей в форточку. — Знаете, кто ваш Свечкин? Знаете? — И, пригнув голову на короткой шее, поглядел на меня снизу просветленными глазами. — Толкач — вот кто! Самый обыкновенный толкач. Поехал и выбил себе полистерон. Выбил хольнители и «молнии». Вот вы пишете… Где это? Вот… — Палец прижал к столу трепещущую рукопись, и она смолкла, распластавшись. — «Наш век — век не только лазеров и трансплантации органов, но и узких «молний», например, а наша фурнитурная промышленность с маниакальным упрямством гонит широкие. Это все равно, что на автомобильный завод смежники стали бы поставлять вместо карданных валов оглобли». — Алахватов поднял голову, и снова зашелестели мои бедные страницы. До чего же некстати заболел Василь Васильич!
Тараном расчищал заместитель редактора путь для своей магистральной мысли, круша и отбрасывая вон мои хрупкие построения. Раз полистерона днем с огнем не сыщешь, а он достал, раз узких «молний» не хватает, а у него их вдоволь, раз под неусадочный искусственный верх все подкладывают ватин, а он использует поролон, то где-то, значит, он раздобыл этот самый поролон…
— Я вам скажу где. На фабрике, которая склеивала этот дефицитный поролон с обычным материалом. Получалась так называемая дублированная ткань, которая наводит ужас на потребителя.
— Зачем же тогда они ее склеивали? — удивился Алахватов.
— Вот! И Свечкин задал тот же вопрос. Но не просто задал, а добился, чтобы вместо никому не нужной дублированной ткани фабрике поставляли чистый поролон…
— А красители? — не унимался заместитель редактора. — Если красителей…
— Да не нужны фабрике красители! — взревел я. — Они получают готовую ткань.
На миг это обескуражило заместителя редактора. Он помолчал, глубоко втягивая ошалело носящийся по кабинету воздух.
— Значит, он достает эти красители для тех, кто поставляет им ткань. Толкач! Форменный толкач. А мы поем ему дифирамбы.
Я застонал. Да, толкач, но лишь в той мере, в какой является им всякий современный администратор. Всякий. И при этом вовсе не обязательно ошиваться по командировкам. Есть телефон, телеграф, телетайп, есть в конце концов такое мощное средство коммуникации, как личные связи. Вся эта сложная клавиатура постоянно задействована, и горе тому, кто не умеет ею пользоваться. Да, он достает и пробивает, но ведь он еще и организует. «Организует», — повторил я и совсем уже по-алахватовски поднял палец. Будучи по образованию инженером-технологом (я умолчал, что он лишь год назад закончил заочный институт), он не лезет в области, в которых не смыслит, а это ли не решающая добродетель истинного администратора? Так, целесообразность специализации фабрики на пошиве верхней одежды обосновывал привлеченный Свечкиным лучший экономист области, ректор только что созданного Светопольского университета Станислав Рябов (мой ровесник, кстати сказать, — вот на какие рубежи выходит нынче наше поколение), и расчет этого аса от экономики был столь сокрушителен, что все инстанции дрогнули одна за другой. Далее. Не Свечкин ведь разрабатывал модели, которые прославили фабрику, а знаменитый ленинградский художник, виртуоз своего дела. Кино- и театральные режиссеры выстраиваются в очередь, чтобы заполучить его высочайшую консультацию, директора лучших ателье тщетно добиваются аудиенции у него, международные салоны почитают за честь его участие в сезонных выставках, а Свечкин, Петр Иванович Свечкин из провинциального города Светополь, заставил работать прославленного мастера на какую-то захудалую фабрику. Ну?
Алахватов кряхтел. Алахватов чесал ладонью свой шишковатый лоб.
— Ну, хорошо, пусть не толкач. Администратор. Но с какой стати мы должны писать об администраторах? Да, с какой стати! — вновь просветлели его изумившиеся глаза. — То есть мы, конечно, можем писать, мы даже должны писать… Критиковать, информировать… Я не знаю… Брать интервью. Но воспевать? Возводить администратора чуть ли не в ранг героя? Делать его, простите, пупом земли.
— А он и есть пуп земли, — сказал я. — До Свечкина на фабрике работали те же люди, что и сейчас, но, согласитесь, Ефим Сергеевич, то была совсем другая фабрика. Свечкин подул — и все разлетелось, а на освободившемся пространстве он воздвиг нечто новое и необыкновенное.
— Свечкин?
— Да, Свечкин. Петр Иванович Свечкин, тридцати трех лет от роду. Всего лишь администратор, но, может, как раз он и есть знамение времени?
Алахватов заворочался в своем кресле.
— Но как же ему все это удается? — спросил он. — Как? — И обескураженно развел руками.
В тот же миг сорвались и красиво закружились по кабинету листки моего несчастного очерка. Я думал. Тогда еще я не мог ответить на вопрос заместителя редактора с исчерпывающей ясностью, поэтому ограничился общими словами, да и те, собственно, не произнес, а показал. Поймав трепещущий в воздухе первый лист рукописи, прижал его к столу и медленно подчеркнул пальцем название очерка: «ВЕЛИКИЙ СВЕЧКИН».
3
«Ход», композиция, название, первая и последняя фразы — все было в голове, и мне не терпелось засесть за работу, но я не мог сделать этого, не повидавшие), со своим героем. А его не было в Светополе: он выколачивал хольнители — или что там еще! — в своем Франкфурте-на-Майне. Когда же наконец он объявился, то через двадцать минут мне стало ясно, что я говорю не просто с героем очерка, которого еще нет, но который к завтрашнему утру будет, а со своим ангелом-спасителем. Кажется, я даже помотал головой, стараясь проснуться, но то был не сон, то была сказочная явь, представшая передо мной в образе человека, о котором я знал, думалось мне, вполне достаточно, чтобы заполнить размышлениями о нем пять, шесть или даже семь машинописных страниц, и который никоим образом не связывался в моем сознании с тем кошмарным положением, в каком пребывал я.
Возможно, я сгущаю краски, потому что вряд ли можно считать трагической ситуацию, когда в твоем распоряжении редакционный диван, на котором можно не без комфорта скоротать ночь, легион освобождающихся после семи вечера письменных столов и неисчерпаемые фонды читального зала областной библиотеки. Ни один смертный не вынесет отсюда даже брошюры, а мне позволительно уволочь на ночь полупудовый фолиант и при этом, заметьте, даже не расписаться.
Все очень просто: ко мне благоволят. И не кто-либо, а самая красивая женщина из всех, что трудятся в этом святилище. Зовут ее Лидия, фамилия — Карманова. Это моя жена. Правда, бывшая. Но зато дважды.
Следуя урокам Гомера, я не стану описывать ее внешность, замечу только, что в обрамлении книг она казалась мне еще обворожительней. Изо дня в день приходил я сюда и изо дня в день молчал, хотя какие только слова не вертелись на языке, когда я, огромный, с маленькой головкой, вышагивал по направлению к святилищу! Еще немного, и во мне развился бы тот самый комплекс, который является сокрытой пружиной дарования Иванцова-Ванько. Кажется, я даже подумывал, не купить ли мне шляпу. Но в этот критический момент уста мои наконец разверзлись, и в течение девяти дней не закрывались ни на секунду. Ни разу не перебила она мой вдохновенный монолог. О, это ее молчание! Оно кружило мне голову не меньше ее красоты. Со слезами на глазах благодарил я природу, которая, вылепив совершеннейшее из созданий, еще и наделила его таким умом.
Женщина в белом халате что-то продавала с лотка, завернутое в бумагу. «Сколько?» — спросил я и купил. Это оказались сардельки. В прекрасных глазах моей богини скользнуло недоумение. Я хихикнул и положил сардельки на крышу газетного киоска.
— Вот видишь, — сказал я. — Ты должна выйти за меня замуж.
Это был наш десятый день. Потом наступил одиннадцатый, и мы отправились к ней являть меня ее маме. Полы прогибались подо мной, а дверные рамы тихо потрескивали, когда то громоздкое и неуклюжее, чем был я, втискивалось в их плюшевую комнатку.
Ее мама что-то жевала. С тех пор минуло тринадцать лет, но она все продолжает жевать, периодически заглатывая. Вероятно, эта привычка выработалась у нее в часы круглосуточного бдения на третьем этаже гостиницы «Светополь». Называется эта удивительная должность «дежурная по этажу», но мама именует себя этажным администратором. Надо ли говорить, что все мужчины в ее глазах — похотливые коты? Привыкнув выпроваживать их из номеров, она в один прекрасный вечер шуганула из дома собственного мужа, поэтому на день моего вторжения в плюшевую комнатку тут царил неразбавленно женский дух.