Руслан Фаизов – Кровь и пламя. Песнь Радибора (страница 3)
Тьма леса сомкнулась над ними, поглощая силуэты беглецов. Ветви хлестали по лицам, колючие кусты цеплялись за одежду, земля под ногами была мягкой, скользкой, пахла сыростью и перегнившей листвой. Лес дышал вместе с ними – холодный, голодный, враждебный. Позади, за холмами, догорал Велиград. Последние языки пламени пожирали остатки стен, выжигая камень, разрывая деревянные срубы, прожигая кости. Ветер нёс запах горелой шерсти, крови, сожжённого мяса. Крик погибших больше не звучал – остались только вороны, уже рвавшие тёплую плоть.
Радибор остановился, обернулся. Его пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони.
– Не гляди, княжич, – пробасил Остромир, вытирая ладонью потемневшее от копоти лицо. – Назад пути нет.
– И вперёд его нет, – хрипло бросил Бурислав. – Где ни ступи – всюду князь.
– Сего не ведаем, – усмехнулся Ведань, но улыбка его была остра, как лезвие ножа. – Может, доля светлая ждёт нас за холмами? Может, хлеба стога высоки, а реки златом стелются?
– Или виселицы стоят, – глухо ответил Остромир.
Радибор молчал. В нём бушевало другое пламя – не огонь пожара, но ярость, что жгла сердце сильнее.
– Мы ныне не беглецы, братие. Мы – тени.
Он отвернулся от гибнущего города и шагнул вперёд.
Река текла медленно, несла в своих водах отражение багрового неба, пепел сожжённого града. Их шаги утопали в мягком иле, сапоги хлюпали, оставляя следы, что вскоре смоет дождь.
– Доколе будет длиться власть князя? – спросил Ведань.
– Доколе будут бояться его, – бросил Остромир. – Пока люд падёт ниц, пока земля не захлебнётся кровью.
Радибор не ответил. В его голове звучало лишь одно слово: месть.
На рассвете они вышли к деревне. Хижины, крытые соломой, теснились друг к другу, стены их потемнели от дождей, занозились от времени. Заборы покосились, но крепкие дубовые двери не уступали чужакам. В воздухе пахло свежей выпечкой, дымом от печей, кислой капустой, мокрым деревом. Женщины у колодца стирали холсты, мужчины тесали брёвна, дети бегали босиком по грязным тропам. Как только незнакомцы вышли из леса, жизнь замерла. Мужики схватили топоры, заступы, кто-то нырнул в хату за луком. Женщины уводили детей в дома, крестясь на незнакомцев.
– Кто вы? – подал голос седобородый старец, упираясь на посох.
Радибор шагнул вперёд.
– Из Велиграда мы.
Наступила тишина. Люди переглядывались. Кто-то отвёл взгляд, кто-то сделал шаг назад.
– Велиград пал, – наконец произнёс один из мужиков. – Князь забрал его себе.
– Знаем, – Радибор не дрогнул. – Нам нужен кров и пища. Завтра нас тут не будет.
Старик сплюнул в грязь.
– А куда?
– Туда, где люд ещё держит голову высоко.
Он встретился с ним взглядом.
– Тогда мы выстроим его заново.
Им дали кров. Не сразу, не с лёгкостью. Староста долго смотрел в глаза Радибору, изучал, словно взвешивал на ладони. Мужики у порога стояли крепко, руки их сжимали топоры, ножи, тяжёлые дубины. Они не верили, не ждали спасения, но и предать тех, кто сбежал из горящего града, тоже не спешили.
– Война ныне, – тихо молвил старик. – Вои и псы княжьи кругом бродят. Не всякий странник – друг.
– И не всякий друг – враг, – ответил Радибор, не отводя взгляда.
Староста молчал, потом кивнул.
– Будет вам кров. Ночь одну. Завтра уйдёте.
Он махнул рукой, приглашая их внутрь.
Изба была просторной, с толстыми стенами, пахла хлебом, луком, чесноком, копчёным мясом. Тепло от печи пробиралось в кости, разгоняя стылость, что за эти дни вжилась в тело, как второе дыхание. На стенах висели вязанки трав – иссушенные пучки зверобоя, мяты, полыни, отгоняющие болезнь и дурной глаз. В центре комнаты стоял тяжёлый дубовый стол. На нём – деревянные миски с парящей похлёбкой, горбушки хлеба, глиняные кружки с квасом.
– Садитеся, коли с миром пришли, – буркнул старик. – Ежели с иным – знай: в каждом дворе нож да топор наточен.
Остромир кивнул, с трудом сдерживая усталый смешок.
– Не пришли мы брать, а пришли просить.
Они сели. Ложка в руке Радибора дрожала. Он не ел горячей еды с той ночи, что предшествовала падению Велиграда. Тогда всё казалось простым – мясо таяло во рту, мёд был сладок, как солнце, смех друзей был громким. Теперь же каждый кусок имел вкус пепла. Каша была густой, пахла дымком, с привкусом пережаренной муки. Хлеб был мягким, с хрустящей коркой, соль крупными зёрнами оседала на языке, щипала губы. В похлёбке плавали куски репы, разваренного мяса. Квас тёплый, с терпким привкусом сбражённого мёда.
– Ешьте, – молвила женщина в тёмном платке, поправляя его на голове, словно прячась.
Остромир вытер бороду.
– Первый раз за три дня в горло пища идёт.
Радибор отложил ложку, поднял глаза на старосту.
– Ныне не пища нам нужна, а вести.
Старик провёл рукой по седой бороде.
– Какие вести тебе, княжич? Мир твой ныне иной.
– Кто ещё не пал пред князем?
Староста вздохнул.
– За болотами люди есть. Не склонили головы. Говорят, волхвы меж них.
В комнате стало тише. Радибор медленно кивнул.
– Туда и направимся.
– Путь тяжек, – старик устало потёр виски. – Дозоры княжьи стерегут тропы, люд там не всякому рад.
– Мы не ищем лёгкого пути, – вставил Ведань.
И тут вперёд шагнула девушка. Черноволосая, с высокими скулами, прямой осанкой, в холщовом тёмном плаще, подпоясанном кожаным ремнём. Под ним льняная рубаха, простая, но чистая, шерстяная понёва, на ногах сапожки из тёмной кожи, промятые, но ещё крепкие.
– Я проведу их.
Староста нахмурился.
– Ты?
– Я ведаю тропы. Князь не ждёт, что кто из деревни пойдёт супротив него.
Радибор посмотрел ей в глаза.
– Как имя твоё?
– Лада.
Она не дрогнула.
– Тогда веди.
***
Ночь они провели на лавках у очага. Жар печи прогонял стужу, но не мог вытянуть холод из души. Женщины принесли деревянную кадку с горячей водой, промыли раны. Старая ведунья, кутаясь в шерстяной плат, ловко перевязывала их руки, плечи, грудь, шепча что-то себе под нос. Повязки пропитаны мёдом, крепки, промочены отваром дубовой коры, чтобы остановить кровь.