Руслан Агишев – Дуб тоже может обидеться. Книга 2. (страница 6)
— С письмом уже поработали наши ученые, — продолжил Сталин, видя затруднение наркома. — По их мнению, Лавр, этот Завалов настоящий гений. Он пишет о таких вещах, что я вновь и вновь начинаю вспоминать учебы в семинарии..., — Сталин медленно шел вокруг стола, приближаясь к второй коробке. — Что, товарищ Берия, не ожидал, что даже товарищ Сталин иногда думает о Боге?! — тяжелый взгляд прищуренных глаз был направлен прямо на него. — Понимаешь, Лавр, этот полунемец пишет, что мы можем выращивать людей, — руки наркома, сжимавшие последний листок с более или менее понятным почерком, дрогнули. — Как цветы в горшке... Это конечно, похоже на бред, но эксперты говорят, что он описал все очень правдоподобно, — его взгляд на какие-то доли секунды погас, но потом вновь вспыхнул еще ярче прежнего. — Знаешь, Лавр, когда я впервые увидел, что нам может дать этот … Лес... я обрадовался. Меня поразили потрясающие возможности — лечение болезней, ран, огромные урожаю зерна. Это все было просто невероятным подарком нашей стране в такой час! Но сейчас... я начинаю думать, что лучше бы этого ничего не было.
— Почему Коба? — тихий голос заставил вздрогнуть уже самого вождя, неожиданно затолкнувшему на несколько минут. — Почему?
— Они же нас растопчут, — Сталин уже не говорил, он шептал. — Едва они узнают, что есть у нас, то Гитлер станет для них лучшим другом, братом, отцом... Понимаешь?! Нас раздавят, как таракана, которого загнали в угол! Может... забыть обо всем этом? Нет человека и нет проблемы...
Берия с силой провел по голове рукой, словно проверяя на месте ли она.
— Поздно, Коба, уже слишком поздно, — он буквально физически ощущал, как у собеседника схватывает сердце. — Среди привлеченного персонала уже давно распространяются многочисленные слухи о нашем объекте. Пока это все на уровне домыслов: кто-то что-то видел, где-то слышал... Болтают о жутких опытах, которые наркомат проводит над арестованными... Надо что-то делать. Это только начало. С каждым днем эти домыслы будут принимать все более фантастическую форму. Им всем нужно что-то скормить, пока мы не будем готовы...
— Опять про сочувствующих? — Сталин принял окончательно решение — идти до конца. — Маленков же съел и не поморщился. Остальные тоже поверят! Главное, как это все обставить.
— Подумаем, товарищ Сталин, — закивал головой Берия, видя что разговор становиться все более конкретным. — Организуем слив сведений через наших агентов. Подберем пару товарищей из сочувствующих... Наградим орденами, в «Правде» появятся несколько статей о бывших соотечественниках, которые изъявили желание помощь своей бывшей родине.
104
Отступление 47. Реальная история.
Особый московский клинический госпиталь. Возле черного хода, стоя на пронизывающем майском ветру, курило двое врачей. По мрачному каменному козырьку хлестали капли дождя, однако идти внутрь совсем не хотелось.
— Поганый день! — выдохнул клубы дыма один. — Хлещет с самого утра.
— Тьфу! — сплюнул второй. — Как с цепи сегодня все сорвались. Везут и везут..., — его рука, с зажатой сигаретой, дрожала.
— Слушал, опять второй блок перекрыли? — вдруг оживился первый. — Третий раз за месяц! Пускают только по пропускам. Хрен пойми! Места и так мало!
— Слышал, — равнодушным тоном протянул второй, давая понять что для него это совсем не новость, а так давно известный факт. — Врачей там новых привезли... Из бывших они, графья там, да бароны.
— Кто? Бывшие? — с удивлением спросил первый. — Ты что, откуда? Григорич говорил, там снова кого-то положили. — Пальцы с сигаретой ткнули в замшелый потолок. — Подлечат, подлатают и обратно все откроют...
— Пьянь, твой Григорич, подзаборная! — вновь сплюнул тот. — Допьется скоро до чертиков и получит пинка, или того хуже, впаяют ему .. статью и поедет на … снег убирать! Там греки будут жить и работать! Ну, кто после 17 сбежал вместе со своим добром... Теперь вот обратно решили... Первый (главный врач) сказал, что почти все они первоклассные хирурги. Многие воевали, короче обузой быть не должны...
— Но это же беляки?! — продолжал бормотать первый. — Как же это так?
Отступление 48. Реальная история.
Оккупированная территория. п. Барановичи.
Обер-лейтенант вышел на крыльцо и с глубоко вздохнул. Часовой, стоявший возле соседнего дома, при виде его вытянулся еще больше. Майское солнце уже щедро припекало, намекая, что до лета осталось не так уж и много. Почесав живот, благо расстегнутый китель этому совершенно не мешал, Шнитке направился к туалету, который аккуратной башенкой возвышался в конце песочной дорожки.
— У-у-у! — замычал он, чувствуя, что его после вчерашней гулянки начинает прихватывать. — Черт! — еще не добежав до места, он щелкнул массивными клипсами подтяжек. — О-о-о! — охал он, закрывая за собой дверь и стягивая одновременно штаны.
Искусству, с которым обер-лейтенант в течение этих нескольких минут демонстрировал свое состояние всего лишь одними мимическим мышцами лица, мог бы позавидовать и гениальный актер. Резкие морщины, мгновения назад бороздившие безбрежный лоб офицера, волшебным образом разгладились и глаза сами собой закрылись, а рот издал тяжелый вздох.
Вдруг, раздался неприятный треск. Обер-лейтенант продолжал тужиться, не обращая ни на что внимания. Вскоре звук повторился, только на еще более угрожающей ноте. Треснуло, словно доска находилась на последнем издыхании и вот-вот разломится.
— Бог мой! — прошептал обер-лейтенант, замечая, как толстенная доска под его ногами покрывалась многочисленными трещинами. — О!
Они словно крошечные насекомые разбегались под его сапогами. Его руки заскользили по брюками, но никак не могли их подтянуть к верху. Испуганный взгляд с пола поднялся на одну из стен, которая за доли секунды превратилась в настоящую труху.
— А-а-а-а! — немец издал дикий крик, когда доски под его тяжестью скрипнули в последний раз. — А-а-а-а-а!
Тяжеленная крышка, сколоченная из массивных сосновых досок и совершенно не тронутая гниением, прессом смяла хрупкие стенки туалета и утрамбовала продолжающего орать человека в офицерское дерьмо.
_______________________________________________________________
Оккупированная территория. В 20 км. севернее п. Барановичи. Окружной лагерь для советских военнопленных Stalag 162 XI. Четкий квадрат стен из массивных бревен, опутанных тесными рядами колючей проволоки, ограничил довольно большой участок земли. В высоких, семиметровых вышек, прекрасно просматривалась вся территория лагеря — пара низких бараков, дома администрации и охраны, несколько припаркованных грузовиков... До леса было метров двести — двести пятьдесят, пробежать которые все равно не успеешь — пуля лети быстрее.
— Блох травят, — прошептал высокий скелетоподобный красноармеец, кутаясь в рваную шинель. — Чистоту, падлы, любят! Обкурят какой-то дрянью, дыши потом.
Остальные молчали. Изможденные землистые лица с потухшими глазами. Люди сидели прямо на земле, едва покрытой пожухлой прошлогодней травой.
— Слышь, одноглазый, блох говорю травят? — дылда не унимался, тукая в бок своего соседа — невысокого бойца с повязкой на левом глазу. — Видишь дымок?!
Тот поднял голову и уставился на барак здоровым глазом. Почти черной от въевшейся грязи он провел по подбородку и скривился.
— Нет там ни каких блох, — харкнул он между ног. — Еще вчера исчезли..., — высокий недоуменно посмотрел на него, потом повернул голову в сторону барака. — Блохи, мухи... Повар вчера с охраной разговаривал. Говорит и мышей не стало... Хреново все это...
— Да, хрен с ними! — встрепенулся сидевший недалеко от них мужик с длинными оттопыренными ушами. — Пожрать бы лучше дали. Хоть баланды этой чертовой! Живот аж сводит! — он с таким вожделением уставился в сторону кухни, что казалось еще немного и прожжет ее взглядом.
— Перед наводнением так бывает, — глухо пробормотал высокий красноармеец, не обращая внимание на продолжавшего причмокивать губами ушастого бойца. — Вся живность бежит по-дальше от того места, которое должно затопить...
— Чего же они так долго?! — не унимался страдалец, пробую жевать какую-то сорванную здесь же траву. — Там делов-то на пять минут... Водицы залил, огоньку добавил, а потом свеколки, да картошечки... И мучки немножко...
— Мучки ему..., — зло усмехнулся одноглазый. — Эти твари древесную муку добавляют в баланду для массы. Это пока еще ничего, но потом... они …
Вдруг к ним, сидевшим немного в отдалении от основной массы жителей первого барака, на корточках начал подбираться какой-то человек. Немного сгорбленный, сильно заросший, в натянутом на голое теле странном рясоподобном платье, он целенаправленно пробирался к ним.
— Слышь царица полей, — окликнул высокого его сосед. — Что это за тип такой?
— Чего тебе надо, дед? — грубо буркнул он на этого человека. — Немчура и так нервная, того и гляди пальнет.
Незнакомец поднял голову и на красноармейца посмотрели пронзительные синие глаза, цветом напоминающие ясное июньское небо. Однако, грязное, как и у вес лицо, принадлежало отнюдь не деду, как им показалось первоначально. На товарищей по несчастью смотрел довольно молодой человек — наверное, лет тридцати — тридцати двух. Он молчал несколько минут, пристально изучая их лица. Одновременно его руки непрерывно перебирали какие-то непонятные узловатые корешки, свисавшие с его шеи.