RuNyx – Энигма (страница 3)

Кто угодно, только не она.

Нет, только не Салем Салазар, паршивая овца своей семьи, черное пятно на их родословной, темный рубец на их репутации. Впрочем, не ей досталось больше всего дурной славы. Кто бы мог подумать? Не ей.

Мать противилась поступлению Салем в Мортимер, и та пообещала, что за время учебы в университете не сделает ничего, что могло бы навлечь череду новых слухов на фамилию Салазар. Но вот она уже спускалась по высеченным в скале ступеням, освещая путь фонариком мобильного телефона.

Земля под ботинками была влажной, почва легко проседала между камнями, пока Салем осторожно спускалась с обрыва. Она обнаружила эти ступени пару дней назад во время вечерней прогулки по кампусу. Прожив в Мортимере всего неделю, поздними вечерами она предпочитала осматривать окрестности, вместо того чтобы отправляться в город и напиваться во время ориентационной недели, подобно большинству студентов. Лес, окружавший кампус с одной стороны, море прямо перед ним и тихие здания по ночам казались ей более знакомыми, чем полчища студентов, познавших вкус новообретенной свободы.

Шум волн и ветра заставил Салем остановиться на ступенях. Оглядев себя, она подумала, что следовало бы надеть что-нибудь непромокаемое, поскольку легкий туман в воздухе уже сгущался. Она не любила дождь, ей не нравилось ощущать на себе влагу, и самое отвратительное, что следующие несколько лет ей предстояло провести в кампусе, расположенном на прибрежной скале. Но она должна смириться с этим ради профессии, которую надеялась освоить.

Оглянувшись, Салем осознала, что прошла уже половину пути. Возвращаться не было смысла, тем более что внизу ее, вероятно, ждал труп. Хоть она и не испытывала удовольствия от чьей-либо смерти, засевшие в ее мозгу пытливые насекомые не могли упустить возможность исследовать новую информацию.

Желая убедиться, что поблизости никто не притаился, Салем окинула взглядом темный узкий пляж, едва различимый под пасмурным небом, но, как и прежде, заметила одно лишь тело.

Ну что ж.

Она медленно продолжила спуск, одной рукой держа телефон, чтобы освещать путь, а другой опираясь на скалу, чтобы сохранять равновесие. Спустя несколько минут безмолвного нисхождения Салем наконец ступила на песчаный берег и выдохнула. Физические нагрузки не доставляли ей никакого удовольствия, но без них не обойтись, особенно в таком огромном кампусе.

Сделав еще один вдох, чтобы перевести дыхание, она повернулась и сразу же направилась к темной фигуре. Это определенно было тело. Оставалось только проверить, принадлежало ли оно животному или человеку.

Сердце колотилось в такт ее шагам, фигура принимала человеческие очертания, и по венам Салем уже растекалось предвкушение. Она знала, что ее реакция на подобное далека от нормальной. За два десятилетия ей не единожды доводилось это слышать. Иногда это терзало: то, что она чувствовала, и то, что должна была чувствовать, – эта двойственность приводила в движение ее моральный компас. Но чем ближе она подходила к трупу, тем неподвижнее становился компас, и на мгновение, оставшись в одиночестве в ночи, вдали от общественных ожиданий, Салем позволила проявиться своим подлинным чувствам.

Волнению.

Не только из-за трупа, но и из-за информации, которую она могла бы почерпнуть, возможности отыскать еще один кусочек головоломки, над решением которой Салем билась два года в полном одиночестве.

Добравшись наконец до тела, она остановилась в нескольких шагах от него и позволила мозгу заняться тем, что он любил больше всего на свете, – наблюдать, анализировать, делать выводы.

Направив на труп фонарик, она наклонила голову набок по подсознательной привычке, от которой так и не смогла избавиться, и открыла приложение для заметок, позволяя взгляду бесстрастно оглядывать окружение.

– Девушка.

– Юная, возможно, еще подросток или слегка за двадцать.

– Светлые волосы, цвет не разглядеть, длина, возможно, до лопаток. В одном месте по линии скальпа вырваны с корнем. Зацепились за что-то случайно или за них намеренно тянули?

Салем замерла, осознав, что тело не настолько мокрое и распухшее, как можно было бы ожидать от утопленницы, выброшенной на берег. Нахмурившись, она присела и наклонилась, заметив за головой небольшую темную лужицу. Которая означала…

Взгляд Салем устремился на утес – величественный, внушительный и более высокий, чем она предполагала.

– Кровь вокруг черепа указывает на травму тупым предметом. Удар от падения или от предмета?

Руки девушки вытянуты по бокам тела, на правом запястье виднелись темные круги.

– Темные тонкие синяки вокруг правого запястья выглядят старыми, возможно, недельной давности. Следы от оков или плена?

За ухом обнаружилась крохотная, почти незаметная татуировка.

– Какой-то непонятный символ за ухом. Размером с рисовое зерно.

– Убийство или самоубийство?

– Место преступления здесь? Крови немного, значит, песок впитал большую ее часть вместе с влагой или же тело перенесли с настоящего места преступления? Если перенесли, то с какой целью? Чтобы скрыть или выставить напоказ?

Салем медленно огибала тело, делая заметки, поглощенная процессом.

Возможно, именно поэтому не сразу осознала, что больше здесь не одна.

Что-то в воздухе изменилось, молекулы сдвинулись и перестроились, чтобы впустить другую физическую форму, и Салем почувствовала это движение позади. Волоски на затылке встали дыбом, пот смешался с осевшей на коже влагой, ощущение чужого дыхания рядом просочилось в сознание, пробуждая в ней древний инстинкт выживания.

Именно тогда, стоя рядом с трупом с включенным фонариком, напоминавшим маяк, Салем поняла, как вся эта сцена может выглядеть со стороны. Для любого она предстала бы преступницей или, по крайней мере, подозреваемой.

Если только новоприбывший не знал, что она непричастна, поскольку сам был замешан в произошедшем.

Легкий ветерок шевельнул прядь ее кудрявых волос, выбившуюся из привычного небрежного пучка. Аромат моря и соли становился все отчетливее вместе с нарастающим осознанием чужого присутствия.

Салем молча выключила фонарик, мгновенно погрузившись во тьму, и быстро заморгала, стараясь привыкнуть к непроглядной черноте за своими квадратными очками.

– Не шевелись.

Мужской голос раздался у нее за спиной, не очень близко, но и не слишком далеко.

Грубый и хриплый звук растворился в шуме волн, словно само море внезапно заговорило.

«Море и дым», – пронеслось у нее в голове, когда мозг отреагировал на услышанное.

Раздался еще один звук.

«Шуршание бумагой», – заметила Салем.

Следом послышался скрежет, будто что-то царапало поверхность. Она прекрасно разбиралась в подобных звуках, поскольку фоновый шум помогал ей сосредоточиться во время работы. Ее мозг всегда реагировал на них.

Чем этот мужчина занят? Если только не собирался убить ее, порезав бумагой, она не понимала, почему он попросил не шевелиться. И с чего она вообще следовала его приказу?

Салем открыла было рот, обдумывая слова, которые собиралась изречь, но тотчас одернула себя. Ее вряд ли можно назвать разговорчивой. Более того, до недавнего времени она полностью отказывалась от общения на протяжении нескольких лет. Лишь два года назад вновь стала говорить, хоть и не так часто, как ожидалось, и только после того, как… Она отмела эту мысль, не позволяя себе погрузиться в воспоминания в сложившейся ситуации.

«Оставайся в текущем моменте», – привычно напомнила себе, прикусывая щеку, что помогало ей заземлиться.

– Не приближайся, или я вызову полицию, – пригрозила Салем незнакомцу ровным, почти ледяным тоном, сдерживая внутреннее волнение.

– Я уже вызвал, – усмехнулся он, в то время как скрежет набирал обороты. – Вопрос в том, почему ты не сделала этого раньше? Тебе стало любопытно, так ведь?

На последних словах его тон изменился, став более мягким, чувственным, почти вкрадчивым. И он сотворил что-то с мозгом Салем. Как человек, чувствительный к слуховой информации, она могла понять причину, но та не объясняла мелкую дрожь, пробежавшую по всему телу.

Его голос таил в себе опасность, точно клинок, что прячут в ножнах, пока не решат обнажить. Она легко могла вообразить, как в эпоху империй он этим самым голосом сводил бы толпу с ума, подстрекал ее к бунту, завлекал людей стекаться к арене, заманивая их внутрь, навстречу собственной погибели – прямиком под топор, которым отсекал головы.

– Любопытство – вполне здоровая реакция, – сказала Салем, сохраняя ровный и тихий голос, не собираясь позволять чужим словам разбередить ее душевные раны.

Глубокий смешок, еще один скрежет по бумаге, а затем:

– Я бы не назвал то, чем мы оба здесь занимаемся, здоровым.

Может, она подобрала неверную метафору. В конце концов, литература никогда не была ее сильной стороной. Его голос скорее напоминал неисследованную пучину, нежели кровавую пустыню, как в тех сказках о существах из океанской тьмы, что заманивали ничего не подозревающих моряков, утаскивая их в глубины.

Собственные поэтические мысли удивили Салем. Никто и никогда не подумал бы, что она на них способна. Напротив, ей присуще методичное и рациональное мышление. Откуда бы ни взялись эти думы, они стали для нее новым опытом и появились в самое неподходящее время.

И они вызывали тревогу. Ей это не нравилось.