Рудольф Распе – Приключения Барона Мюнхгаузена (страница 25)

Люди много со мной разговаривали, но я их не понимал. Однако я видел, что живу среди добрых людей, которые находят удовольствие во всех творениях. У них не было обыкновения, как в Европе или в Германии, уничтожать все, что отличается от них, вредно это или полезно. Если бы я был в таком же положении в Европе и если бы я, как муха или комар, пил из стакана 72-футового существа или если бы вовсе по ошибке туда свалился, как это иногда случалось, — со мной разделались бы самым ужасным образом, растоптали бы насмерть, сожгли бы на огне, повыдергивали бы мне один член за другим и нашли бы удовольствие в этой суете или учинили бы со мной еще какую-нибудь штуку.

Я не смог здесь все осмотреть так, как мне хотелось, но заметил, что нигде не видел меньше потребностей, чем здесь, и не встречал таких умеренных людей, нигде — более красивых женщин и девушек. Храм природы был для них домом божьим. — Все они были жрецами, все королями, потому что они не нуждались в высшей власти, потому что все здесь были совершенны душой и телом. Они были самыми счастливыми, каких только можно себе представить. Они проживали свои зоны[203] в блаженнейшем довольстве и невинности.

Юпитер, как я узнал у моего Иоганна, был самой совершенной планетой. Полосы вокруг него, видные отсюда, были водой и морями; жители самым лучшим образом использовали их то для купания, то для увеселительных прогулок на кораблях. Светлые полосы — это превосходные равнины, частично поросшие лесами, украшением которых были изысканнейшие благовонные деревья, гроты и аллеи для прогулок. — В качестве образца для своего сада я взял по одному Bosquet'у и гроту, потому что они мне чрезвычайно понравились. — Здесь люди любовались природой и становились еще возвышеннее. Все думали одинаково, все были правдивы и все — добры. Здесь не было ни споров, ни упрямцев и упрямства, ни клеветников, ни мятежников, ни юристов, адвокатов, докторов-ловкачей и обрезателей кошельков. Все были довольны тем, что имели, и искали свое высшее счастье в том, чтобы стать еще более совершенными для мира, в котором жили.

Здесь я встретил некоторых старых знакомых. Среди них — великого Эйлера из Петербурга[204]. У него была прекрасная обсерватория. Он по-дружески приветствовал меня и показал мне нашу Землю, которая была так мала, что я не мог отличить ее от других малых звезд, так мала, как и любая маленькая звезда, которую видишь с Земли. Его глаза настолько отличались от моих пока еще земных глаз, что он мог видеть идущих по Земле людей. Это был совершенный, полный сил человек. Он предсказал мне много великих событий в земном мире[205], коими я не хотел бы пугать своих друзей. Однако я не могу не затронуть одного из предсказаний, потому что, как мне кажется, оно вскоре сбудется: то, что воздух обложат налогом и подчинят себе. — Он мог свободно парить в пространстве. Он бы и меня охотно научил, но это было невозможно при моем весе. Когда я ему сказал, что хотел бы вернуться на Землю, он дал мне парашют собственного изобретения, с которым я мог не спеша путешествовать от планеты к планете. Мне нужно было только использовать поднимающееся и падающее давление.

Как раз в тот момент, когда я собрался им воспользоваться, мне повстречался старший лесничий X. Я бы его не признал, если бы не его собаки. Тотчас он поднял меня вверх, посадил в одну из своих жилетных петель и весьма дружелюбно заговорил со мной. Мне пришлось рассказать ему о многих своих приключениях. Иногда он от души смеялся, особенно над историей с собакой. С ним были все мои самые любимые собаки, которые, когда он опустил меня вниз, прижались ко мне, как будто почуяв своего прежнего хозяина, и радостно залаяли. Я обнимал то одну, то другую, пока они обнюхивали меня с головы до пят, и особенно собаку с обрубками ног, которую мои читатели, вероятно, еще хорошо помнят[206]. Однако Султана я не нашел. Я надеялся, что он еще жив, упав удачно, что подтвердилось в дальнейшем. Я играл со своим парашютом, не думая его применять, использовал падающее давление, и тут же без труда неожиданно улетел — не прошло и 24 часов, и я снова оказался на Марсе.

Мой парашют оказался превосходным средством передвижения. Я за всю свою жизнь еще не путешествовал так мягко, прекрасно и быстро. Это не сравнимо ни с чем, лучше экипажей, недругом которых я был всю жизнь, лучше лошадей, ранее интересовавших меня больше, чем сейчас, превосходит страусов[207], превосходит веревку из соломы[208] и т. д.

Моим читателям да и мне тоже хватило особого образа жизни, вечных ростков лука и запаха. Итак, я взял, не размышляя долго, свой парашют и прыгнул вниз. Но что это? Прыжок, который доставил меня на Луну, получился не очень удачным — к этому прибавился сильный ветер. — Парашют сломался, страх вырвал его из моих рук, и вместо того, чтобы попасть на Луну, он пролетел мимо нее и опустился на нашу Землю недалеко от Кале[209], где попал в руки воздухоплавателя Бланшара[210], который мальчиком занимался воздушными змеями и уже начал мечтать о больших воздушных путешествиях. Став постарше, он подлатал его, предпринял на нем несколько полетов, а потом приказал изготовить новый инструмент того же рода, при помощи которого он, как вы знаете, делает так много фокусов-покусов. — Однако с оригиналом исчезла и тайна поднимающегося и падающего давления. Теперь, господа, вы не будете более удивляться великим открытиям Бланшара. Вы знаете их источник. И если бы всегда удавалось напасть на след изобретений и замыслов великих ученых, то мы могли бы здесь иногда делать чертовски интересные открытия.

Вот так я, бедолага, и сидел на Луне. Каждый, без сомнения, меня пожалеет: без страуса, без парашюта, без воздушных мехов, без Иоганна. Долго быть здесь я не хотел, потому что это одна из самых неприятных земель, которые я знаю, ведь она то скручивается, как охотничий рог, то снова превращается в мешок для зерна. А людей на ней господа уже знают. Они недостойны даже горстки пороха. А для достижения моей Земли было очень мало или совсем никаких шансов.

Мне здесь бросилась в глаза одна особенность, и было это очень своевременно. На нашей Земле я никак не мог убедиться в том, что фазы Луны при ее незначительной величине могли влиять на наши моря, вызывая приливы и отливы[211]. А здесь я убедился в этом собственными глазами. Итак, нельзя сразу же отбрасывать прочь все, что, казалось бы, не имеет причины. Теперь это стало моим жизненным правилом.

С Луной нередко случается то же, что и с человеком, когда он перегрузится. Своими мощными порами она каждые 6 часов загружает в себя столько ветра, сколько нужно для ее существования и поддержания в воздухе. И вполне естественно, что этот воздух, видимо, доставляет ей ужасные колики в животе. Я как-то сам видел, как она улеглась на живот и даванула с большой силой. Когда я спросил о причине этого, то услышал, что она производит такое давление каждые шесть часов, и это давление в основном направляет против моря, вызывая этим отлив и прилив, и в зависимости от того, сильнее или слабее у нее болит, прилив бывает сильнее или слабее. — Жители очень боятся, что она как-нибудь при сильной попытке облегчиться самым жалким образом свалится в море и погибнет со всеми обитателями.

Однако другие полагали, что каждые шесть часов Месяц делает вдох, и поэтому его легкое так сильно набухает, что давит на море и вызывает этим это удивительное природное явление. Первое мнение кажется мне самым веселым, второе — естественным объяснением.

Совершив это важное открытие, коим я мнил оказать миру большую услугу, я моментально принял решение. Я собрал как можно больше соломы, продумал сейчас все лучше, чем в первый раз[212], вырезал в Месяце воронкообразную дыру, как можно глубже залез в солому, сбросил вниз сначала целую охапку, чтобы было мягче падать, а потом свалился и сам, упаковавшись так хорошо, насколько было возможно. Когда я оказался внизу, из соломы получилась такая гора, что лошади королевской конюшни в Ганновере[213] могли бы есть ее 200 лет. Я упал так мягко и так глубоко, что смог выбраться наружу только через 3 дня. И целых 8 дней, подобно снегу, с неба падала солома.

Таким образом я удачно завершил одно из величайших путешествий, полное многими приключениями, которое когда-либо предпринимал на Земле смертный.

На протяжении трех миль мой путь был завален соломой. Я видел, как мало-помалу люди один за другим выбирались из нее. Они были весьма довольны тем, что, тщательно все исследовав, без малейшего труда и забот обнаружили на долгое время корм для своегр скота. Это именно то, чего особенно желает обычный человек, — и именно то, что его большей частью портит. Они были так удивлены, что не могли понять, какой это доброжелательный дракон высыпал на них так много благодеяний. Подобный ливень из облаков им еще не встречался. Едва увидев первого, выбиравшегося вместе со мной из соломы, я сразу же признал в нем русского по одежде и языку. Я поинтересовался, как далеко до Петербурга и услышал в ответ: «2 мили». Какая радость! Однако я был так опустошен и голоден и из-за нашего тяжелого воздуха снова стал таким же непрозрачным, как и прежде. Мне очень хотелось вновь наполнить мой европейский желудок европейской пищей. Все немного прибрав и придя в себя после первого испуга, люди доставили меня в ближайший трактир. Когда я вошел в комнату, то увидел недалеко от печки шкаф для молока со множеством молочных сосудов. Ничего не потребовав и не дожидаясь, пока хозяйка меня обслужит, я немедленно бросился туда, схватил миску и жадно, не отрываясь, проглотил ее содержимое; затем еще одну, молоко в которой было немного гуще и не хотело течь, — мне пришлось несколько раз переводить дух. Я взял миску с более жидким молоком, которое в один присест проскользнуло внутрь, затем — четвертую, хозяйка уже смотрела на меня во все глаза. — Глотал все с кусочком хлеба. Однако это не помогло. Я не дал себе помешать. Представьте, если так долго путешествуешь и за много дней не ешь ничего реального, как же голод должен мучить человека. — Короче: я выпил с хлебом не менее 20 мисок молока. Все крестились и молили о благополучном исходе. — Однако что за работа шла в моем теле! Какой треск и грохот! У меня так сильно, как никогда прежде, заболело тело. Даже в аду не будет таких болей. Все шло так, как будто я живая маслобойка. «Сбивай масло, сбивай масло, — думал я, — может быть, ты этим что-нибудь заработаешь». Мои деньги остались у тех, на Марсе, они у меня все начисто отобрали, все растащили. Даже моего страуса они отравили потому, что думали, будто я захвачу их земли от имени какой-нибудь известной державы. Пусть будет, что будет, я уже понял, что со мной могло случиться. Я сказал хозяйке: «Принесите столько посуды, сколько есть в вашем доме». Она ее принесла, и тогда — да простят меня господа и дамы — меня стало рвать так часто и так помногу, что я не видел этому конца. И то, чем меня рвало, было, естественно, чистейшим, отличным маслом. Такое хорошее масло нельзя сделать ни в одной маслобойке. Хозяйка старательно пыталась облегчить мои страдания и, когда у меня не очень получалось, ударяла меня по загривку, весьма дружелюбно посматривая на меня. После того как все сосуды были наполнены и мне немного полегчало, хозяйка доделала масло и добавила в него нужное количество соли. Его взвесили, и получилось не менее 109 фунтов 31 лота[214] и 3 квентхенов[215], так что до целого центнера не хватало лишь одного-единственного квентхена[216]. Хозяйка заплатила мне за каждый фунт по 13 копеек, что в переводе на наши деньги равно 6 грошам и 5¹/₄ пфеннигам, так что я выручил за производство масла 15 рублей чистых денег и бесплатный обед. Хозяйка ничего не утаила. — Так, хорошо поев и попив, я со своими 15 рублями отправился в Петербург, где на следующий день узнал это самое масло по запаху и по внешнему виду на столе ее величества императрицы. Вероятно, тысячу раз благословляла меня та женщина, ибо на этом масле она заработала 60 рублей, потому что императрица его очень хвалила. Она раз десять просила мне сказать, чтобы я доставил ей удовольствие и сбивал у нее масло, однако я настоятельно отклонил это предложение. Я подумал: пусть люди сами попробуют делать так. Это ужасно противная штука. В тот раз меня к этому вынудили голод, необходимость и случай.