Рудольф Распе – Приключения Барона Мюнхгаузена (страница 26)

Ее величество императрица изволила отправиться на санках в Москву. Во всех церквах публично молились о благоденствии самодержицы, хотя она бы и без этого могла вполне нормально пропутешествовать. Мои таланты в выездке и других достойных кавалера занятиях, наилучшие образцы коих я продемонстрировал ее величеству, позволили ей выбрать для эскорта и меня вместе с другими представителями русского дворянства. Праздничный поезд отправился таким порядком:

1) курьер,

2) ее величества скороход,

3) ее величества лейб-лакеи,

4) ее величества маршал — им был ваш покорный слуга,

5) 3 малых саней, каждые на 24 персоны, с придворными императрицы,

6) ее величества сани. Снова

7) 3 малых саней,

8) маршал — и им снова был ваш покорный слуга,

9) снова ее величества лейб-лакеи,

10) ее величества скороходы,

11) курьер.

Поезд, естественно, выглядел просто сказочно. Сани ее величества имели совершенно особое устройство[217]. Их лучше всего представить в виде настоящего маленького охотничьего или летнего дворца. — Кроме того, они выглядели на русский лад и, чтобы было удобнее передвигаться, имели лишь один этаж и Souterrain[218]. В последнем находились кухня, подвал, винный погреб, комнаты для прислуги со всевозможными удобствами. В верхней части были ее величества жилые комнаты, аудиенц-зал, столовая, которая была подготовлена точно на 100 приборов, ее величества спальные покои, спальни для других княжеских персон, — все было обставлено драгоценными столами, стульями, зеркалами и всевозможным домашним скарбом. И все это — черт меня побери! — тянули двадцать четыре лошади. Из этого можно сделать вывод о восхитительно легких постройках русских, а еще более о силе русских лошадей. И повозка эта ехала так быстро, что езда совсем не чувствовалась. В санях можно было предпринимать все, что хочешь, не стесняя себя ни в чем. Играли, пели, пили, и я могу припомнить только один маленький толчок. Правда, дорога была заботливо подготовлена заранее. Каждые 10 верст нам попадались Relais[219]. Русские почтмейстеры содержали своих лошадей в таком образцовом порядке, какого в Германии я ни разу не встречал. Все двадцать четыре лошади были запряжены еще до того, как сани подъезжали к Relais. Почтмейстер лично из почтения к своей самодержице держал их за заднюю ось. В один миг выпрягались двадцать четыре лошади, и в тот же самый момент без малейшей передышки или остановки впрягали других. Если бы им не удавалось это так ловко делать, то сани, с полозьями из чистой стали, неизбежно все бы разрушили и еще по меньшей мере версты четыре могли пройти без коней. Так раз и случилось — и зазевавшийся почтмейстер должен был бежать вслед со своими лошадьми и людьми целую версту, и — к своему счастью! — он правильно попал в пустую упряжку.

По пути нам дорогу пересек волк. Он уже хотел было напасть на одного из наших коней, но я взял плетку, сделал кнутом знак «Catharina Imperatrix»[220][221], продел его голову между I так, что он повис в моей плетке. И так я поскакал к саням ее величества императрицы, показал ей зверя, и она соизволила принять это так любезно, что приказала уплатить мне за этот рыцарский удар 10 000 рублей.

Поезд двигался дальше. Я был как раз в комнате ее величества, чтобы с другими придворными прислуживать ей, как вдруг раздался крик. Мы ехали по ухабистой дороге. Вскоре причина несчастья стала очевидной. Но я быстро уперся в тот угол, который повис в воздухе, — и сани в результате этого обрели такое удивления достойное равновесие, что императрица не могла не похвалить меня в присутствии всех и не сказать: «Мюнхгаузен! Вы молодец, Вы не зря хлеб едите!»

Мы продолжили свое путешествие. И вдруг заметили стаю диких гусей. Они были в воздухе на расстоянии в 4000 шагов от нас по меньшей мере, — геометр, который был с нами, так измерил это своим инструментом. Я прямо-таки все поставил на карту, чтобы заполучить их всех, и, намереваясь сделать это, зарядил в ружье пулю с длинной крученой нитью, которая была смазана жиром дракона из Нубии, прицелился — и пуля абсолютно точно прошла через горло первого в зад последнего. Они летели совершенно прямой линией, иначе это бы не удалось. И, к удивлению всех, они упали вниз. И все это произошло без малейшей остановки, все en carriere[222]. Мы нагрузили ими все наши сани, и никто не радовался этому больше бедных бездельников, заморозивших себе ноги.

Я все-таки не могу здесь не упомянуть доказательства превосходства русских войск, их регулярности и силы. В низине, где протекала еще маленькая речка, — итак, где было мало снега и не было наведено моста через реку, примерно 100000 человек заняли позицию между двумя холмами. Это войско образовало искусственную равнину, полностью покрытую снегом. — Тяжелая работа. Они стояли там, где это было необходимо, по 1, 2, 3 человека друг на друге, а на самых краях — согнувшись пополам, или же в зависимости от обстоятельств на коленях или лежали на животе. Когда мы со своими лошадьми и санями въехали туда, на железных, покрытых снегом щитах, которые они держали над своими головами, плотно прижав их друг к другу, раздался такой грохот и шум, что кони чуть было не понесли. Однако солдаты не позволили себе изменить положение, которое они предварительно заняли. Они находились в этой позиции уже 2 раза по 24 часа, и несмотря на это стояли, как стены. Сани благополучно прошли над ними. Мы проехали сверху, а они кричали внизу: «Да здравствует наша вечно боготворимая Екатерина!»

Путешествие проходило хорошо. Повсюду были возведены триумфальные арки, и императрица въезжала в них под звуки марша и под самые громкие, радостные крики населения.

Императорско-королевский[223] магистрат приветствовал императрицу в ратуше, и она соизволила там отобедать. Все было устроено самым роскошным образом. Лучшие вина лились, как вода.

Мне еще следует упомянуть об особом паштете, который всем паштетам был паштет. Размером он был примерно с полную Луну. Чтобы приступить к нему, нужно было снять крышку и — смотрите-ка! — наружу вышел милейший, напудренный, одетый в бархат человечек, без шляпы, со стихотворением, лежащим на бархатных подушечках, и передал его со смиренным поклоном. Императрица сначала было испугалась, но затем разразилась смехом — вот черты ее великой души! — приняла это очень милостиво и произнесла такие слова: «Можно подумать, что попала в царство фей. Наверняка, Ваше изобретение, Мюнхгаузен?» — и с улыбкой зааплодировала мне.

«Вашего величества верноподданнейший слуга», — ответил я. Она отдала все своему камердинеру и приказала отнести в свою комнату, очень милостиво взяла молодого господина за руку, приказала снять его со стола и сделала своим пажом. Господа, у которых при виде паштета слюнки потекли, на этот раз потеряли аппетит.

Между нами говоря, это был мой маленький наследник, оставленный во время первого путешествия и который между тем весьма подрос. И эта проделка великолепно мне удалась.

Вечером был бал и иллюминация, и, хотя я вовсе не принадлежу к любителям танцев, на сей раз мне пришлось подчиниться, ибо меня пригласила сама императрица.

Я сопровождал императрицу и на обратном пути, где ничего достопримечательного уже не произошло.

Спустя несколько дней, отдохнув, я предпринял маленькое путешествие в санях (потому что была зима, а сани — самое лучшее в России зимнее удовольствие) в Новгород[224]. По пути за ¹/₂ часа до Новгорода я заметил медведя, который на всем ходу, ничего не видя и не слыша, несся прямо на мои сани. Я замер, быстро лег на дно саней, и в тот же миг медведь уже сидел в них. Собравшись убежать, он меня заметил[225]. Однако едва только он положил одну лапу на верхнюю часть саней, как я ударил по ней своей турецкой саблей, проткнул его лапу посередине и так прикрепил его к саням. Медведь тут и сел. Я был очень рад тому, что он, несмотря на все старания, не мог уйти. Ему надо было потерпеть. Когда я подъезжал к Новгороду, мне повстречалась процессия во главе с попом и изображениями всех святых — праздновали день св. Непомука[226]. Люди, погруженные в благочестивые раздумья, приняли эфес моей сабли за крест, потому что у него была похожая форма, и решили, что святой Непомук захотел еще раз посетить их на этом свете. Они все разом пали ниц и запели хвалебные песни. Ложный святой понял дело совсем иначе, вырвался и устроил среди людей такую кровавую баню, как будто был самим чертом. По понятным причинам я сразу же повернул обратно в Петербург, не задерживаясь ни на минуту.

То, что подчас надежда человека превращается в воду, об этом мне не нужно много говорить, каждый поверит моему слову и собственному опыту. Но то, что может превратиться в воду человек, такого вам за всю жизнь не довелось встречать, а вот я испытал это на самом себе, каким невероятным это ни покажется, тем не менее все это правда.

Однажды большой компанией мы были на охоте. Нам посчастливилось подстрелить в лесах, окружающих Ладожское озеро, очень много дичи. Кроме того, мы подстрелили оленя, на рогах которого было 144 отростка. За всю свою жизнь я не видел такого животного. Я шел по следу 72-отросткового оленя, бежал за ним и отстал совершенно от своей компании. Я шел, не слыша лая собак и криков егерей, не слыша звука рога, ходил туда-сюда среди деревьев и был не в состоянии ни преследовать оленя, ни выбраться к своим людям. Было слишком жарко, и я устал. Что же было делать? — Я сел, недовольный такой глупой шуткой, что вот я тут один, что не взял ни собаки, ни егеря, подчистую съел весь свой охотничий провиант, потому что проголодался, подложил под голову охотничью сумку и заснул, уставший и обессиленный. Я лежал на маленьком пригорке. Прошло немного времени, и я начал так сильно потеть, что лежал почти как в воде. Еще немного времени — и образовался ручей, еще чуть-чуть, и мне показалось, будто я прямо-таки нахожусь на корабле. Моя охотничья сумка плывет вместе со мной, пока меня вдруг не будит сильный толчок, я просыпаюсь, и мой Султан прибегает как раз вовремя, хватает сумку, на которой я лежу, и вытаскивает ее из потока, который вместе со мной желал направиться в Ладожское озеро. Какое счастье! Я вскочил, от радости обнял своего Султана, которого так долго не видел, и прямиком отправился с Султаном в Санкт-Петербург, где вечерком за бутылкой вина я вновь отдохнул с императорским величеством и рассказал ей о своем приключении, чем доставил ей, как обычно, большое удовольствие.