Рудольф Распе – Приключения Барона Мюнхгаузена (страница 24)

Только вот люди на этом клочке земли были никудышными. Они создавали чересчур много ветра[194], у которого был такой ужасный запах, что выдержать его было почти невозможно, если бы мой Иоганн, который тоже не хотел здесь задерживаться, не залез с головой в мехи и не отгонял этот воздух от моего носа.

Я, естественно, исследовал, откуда дует ветер, и обнаружил, что главная причина заключается в слишком большой чувствительности жителей и еще большей жирности страны. Правда, люди были по росту такие же, как и мы, но лук и прочие растения были в 10 раз больше наших. Есть и заботиться о теле — вот что являлось их самой важной потребностью. Вся их жизнь заключалась лишь в еде. питье, переваривании пищи, сне. Природа удовлетворяла здесь все потребности без особых усилий.

Я едва ли пробыл здесь несколько дней, когда вдруг обнаружил пропажу своего страуса. У меня его по-пиратски украли и, как я узнал позднее, отравили. Странные люди, у них были строжайшие законы справедливости, честности, человеколюбия, целомудрия, умеренности — а были они достаточно неряшливыми, совершенно ни о чем не думая и действуя так, как им заблагорассудится.

Ночью они спали на легчайших перинах. Из тысяч продуктов они готовили себе одно-единственное сытное блюдо. Они прекрасно знали, что портят этим свои желудки, свою природу, и все же постоянно действовали против них.

Из кукурузы они готовили напиток, который был в тысячу раз крепче азотной кислоты. Они часто и помногу его пили, чтобы укрепить испорченный желудок и согнать с чела облака дурного настроения.

У них были тысячи платьев согласно любой моде. Тщеславие и уродливость — странная пара — выстроили здесь свое жилище. Небрежность и леность были их постоянными спутниками, беспорядок и грязь — их соперниками.

В особых, предназначенных для этой цели огромных домах почитали они свое высшее существо, которое обзевывали, оскорбляли, компрометировали.

Своих детей они воспитывали, как воспитывают обезьян и попугаев, — по той причине, что так было модно.

Если бы мне было нужно, чтобы мои читатели заскучали, я мог бы заполнить подобными замечаниями еще по меньшей мере с дюжину листов. Однако мне вовсе не хочется навлекать на себя неудовольствие или зевоту даже одного-единственного человека. Поэтому — о другом.

Мои чувства и мысли были направлены только на то, как попасть на Юпитер и тем самым завершить свое однажды начатое путешествие. Так я думал днем, это же мне снилось ночью. Мудрецом на Марсе был один-единственный человек, и только его можно было терпеть. Но другие его не уважали. Зато я уважал его еще больше. Поэтому меня звали, как и его, — чудаком[195], на что я почти не обращал внимания.

Он так описал мне Юпитер, что у меня не осталось иного желания, как скорее начать свое путешествие. Он мне сказал: «На Юпитере есть люди лучшей породы». Он показал мне также старинные грамоты и сообщения об этом. Он только сказал, что телесная жизнь не позволит попасть туда; сначала должна исчезнуть оболочка из праха; душа, которая наполняла лучших из людей, должна сначала расстаться с бренным телом[196]. — Я был поражен мудростью этого человека и часто беседовал с ним о вещах, от которых в иных случаях я не получал удовольствия. Он умел преподносить все это так приятно и возвышенно, что я не мог не заметить, что симпатизирую его чувствам.

«Бонзы, — сказал он мне однажды, — делают людей несчастными. Если бы они служили примером, то и народ был бы иным. Кроме того, они обманывали народ смешной химерой, что тело, которое здесь совершенно разлагается уже через 12 часов, если даже его вовсе не трогать, когда-нибудь, через многие тысячи лет, снова выйдет из земли с той самой сущностью и обликом, с той же самой кожей, ногами и членами. И в это верит неразумная часть населения. Меня и еще несколько человек не уважают за то, что мы думаем иначе. Мы считаем, что части наших тел снова станут тем, чем они были, — снова перейдут в природу и вселятся в иной прах. А наши души получат от божества по поступкам, совершенным здесь, на земле, более изящное или грубое, большее тело на Юпитере или в каком-либо другом из бесчисленных миров в великом царстве Бога»[197].

Я дивился мудрости этого достойного человека и молчал.

Мое путешествие на Юпитер не выходило у меня из головы. Долго я ломал себе голову, пока однажды не увидел сон, просветивший меня. Я этому несказанно обрадовался, ибо на Марсе я не мог дольше находиться из-за вони, хотя к ней уже весьма привык.

Сон по своему содержанию был таков: возьми своего Иоганна, сожги его на ярком огне в камине, и как только ты увидишь, как отлетает ввысь его душа, словно сожженный кусочек льна или бумаги, то будь настороже в этот момент, и все задуманное тобой сбудется. На следующее утро, не долго думая, я очень сильно развел в камине огонь, — Иоганн уже несколько раз спрашивал, что это должно значить, — жара стала совершенно невыносимой, и, прежде чем он сообразил, я схватил его за косичку, сунул его ноги в огонь, он издал громкий крик, воспротивился так, что силы мои почти иссякли, и в один миг сгорел, как лучинка, а его несгораемая душа с большой скоростью тотчас отправилась вверх. Я учел скорость, ухватился за нее и так попал на Юпитер, не поняв, каким образом.

Оказавшись на Юпитере, я сделал несколько любопытных открытий, приключившихся во время моего путешествия.

Я весь светился. Вероятно, это было вызвано большой скоростью. Я смог увидеть глубины своего сердца.

Совсем недалеко от Юпитера я, видимо, слишком приблизился к одному из его спутников, который, вероятно, благодаря скорости полета, проскользнул в широкий карман моего сюртука. Я вдруг почувствовал в кармане мощное землетрясение, и когда я засунул туда руку, то в ней оказался маленький славный шарик размером примерно с лимон, который постоянно норовил улететь прочь. Смотреть на это было очень приятно. Ведь он мог бы навечно покинуть своих соседей или по меньшей мере изменить свое местоположение, будь у меня желание уничтожить это создание творца. Между тем мои глаза стали настолько, ясными и светлыми, что я без особого труда различил на нем моря, реки, города, деревни — короче говоря, все то, что обычно встречается на нашей земле. И еще я увидел, — правда, через продолжительное время, когда всматривался в одну точку (подумайте только об удивительно малых размерах!), как мне казалось двигающуюся, — я заметил, что этот комочек земли населен живыми существами. Это был непрерывно двигавшийся комочек. Я схватил его, как обычную понюшку табаку, положил на ладонь, — глядь — все они выстроились, и вскоре я увидел такую дисциплинированную армию, что мог смотреть сквозь все колонны. Затем они съежились, как блохи, которые заставляют двигаться руки прекрасных дам. Одна часть забралась в волосы на моей руке, другая — их преследовала. Последние показались мне победителями, первые — побежденными. Один из них показался мне особенно большим. А предводитель, явно смущаясь, думал, что находится в лесу. Он все время оглядывался и строил жалкие гримасы. Я не хотел более мучить бедолаг и поставил их всех на то место, с коего я их взял, чтобы посвятить свое внимание другим предметам[198]. — Недалеко было небольшое болото. Я увидел, что оно кишело маленькими зверьками, которые, выглядывая наружу, как лягушки, тем не менее походили на людей. Я внимательно присмотрелся и обнаружил на их лбах имена, как клейма, — «кузнецы лжи Мюнхгаузена». Лжецов, которые приписали мне этот мерзкий пасквиль — книгу, в которой нет и десяти моих сказок, которые уже тысячи раз рассказывались детям в комнатах нянюшек, — этих кузнецов лжи я увидел ползающими в воде друг подле друга. Язык, письмо — все было у них отнято, дабы они не могли более морочить порядочных людей. Я получил немалое наслаждение и подумал о старом предсказании, которое сейчас сбылось:

«Черт меня побери, сын мой! Тебе за это воздастся»[199], и вскоре снова раздался Глас:

«Так был отомщен Мюнхгаузен».

«Так пейте же всегда, но пусть вас всегда мучит жажда, — сказал я. — Это заслуженная расплата». От радости я забыл крепко держать шар, и он ускользнул от меня. Я хотел его поймать, но он сбежал и при помощи своего газа на моих глазах вернулся на свое место.

Великий Гершель[200] в Лондоне заметил невооруженным глазом, что среди спутников Юпитера он отсутствовал два раза по 24 часа, а затем снова появился на своем месте.

Все, о чем мне рассказал мудрец, было чистой правдой. Это был самый настоящий рай. Жители этого счастливого земного шара были не выше 72 футов, то есть в 12 раз больше нас, — впрочем, они были устроены, как и мы. Если бы я однажды не ушел с дороги такой огромной машины, то она бы меня раздавила, как червя. — Нельзя описать, как странно они здесь ели и пили. Когда мне хотелось что-нибудь взять с такого стола, то мне нужно было взбираться наверх по петлицам платья моего Иоганна (получившего здесь белое платье из тафты), чтобы что-нибудь достать или поставить. Их столы, их сиденья — все было соответствующей им величины. Я мог бы сидеть на краю бокала, подобно мухе. Все вокруг изумляло меня. Такое согласие, такая приятность, такие нежные запахи, такая изысканная еда и питье превосходят всякие описания[201]. Я не могу упрекнуть Павла за то, что он восхитился третьим небом[202]. Один человек, к которому мой слуга сразу же поступил, любил меня за то, что я чесал ему ногу. Тогда он опускал руку, сажал меня на большой палец своей левой руки и позволял мне скакать на нем верхом. Глаза у него были такими светлыми и пламенными, что я не мог долго выдерживать его взгляда, хотя и пользовался его глазами при чистке бороды, потому что здесь нельзя было найти зеркал, и при этом они сослужили мне прекрасную службу.